В воскресенье я ходил в бассейн.

Взял ключ Хвана, пришёл в восемь, разделся, встал у дорожки. Вода была холодная — в июне, как он и говорил. Я простоял у бортика минут пять, потом всё-таки зашёл.

Двадцать пять метров. Я проплыл их медленно — так медленно, что сам не поверил. Второй раз — чуть быстрее. Плечо тянуло, но не рвало: видимо, потому что я не разгонялся.

Я не расстроился. Я стоял в воде и смотрел на часы на стене, и они показывали восемь двадцать две, и я думал, что два года — это долго, но не бесконечно.

На третьем заплыве я увидел, что на трибуне кто-то сидит.

Наён. С камерой.

— Ты чего здесь? — спрашиваю я.

— Бассейн — это тоже «люди, которых не замечают».

— Тренер сказал, в воскресенье никого.

— Он сказал это тебе, а не мне, — отвечает она и снимает.

Я вылез, вытерся и сел рядом с ней на трибуне.

— Покажи.

— Плёнка, — сказала она. — Покажу, когда проявлю: я у бортика, вода, часы на стене.

— Ты тут как человек, который вернулся, — говорит она.

— Похоже, что я вернулся?

— Похоже, что ты думаешь.

Мы сидели, пока у меня не начали стучать зубы. Бассейн пустой, свет горит наполовину, эхо длинное: скажешь слово — вернётся через секунду и станет тише.

— Я проплыл двадцать пять, — говорю я.

— Это плохо?

— Это медленно. Раньше я плавал на время.

— А сейчас?

— А сейчас я вообще плыву.

Она кивнула, как будто это был правильный ответ.

Мы идём мимо аптеки. На вывеске объявление: «Измерение давления — бесплатно».

— У тебя давление нормальное? — спрашивает Наён.

— Не знаю.

— Давай измерим.

— Зачем?

— Бесплатно.

Мы заходим. Аптекарь — женщина в белом халате — усаживает меня на стул и надевает манжету.

— Сто двадцать на восемьдесят, — говорит она. — Как у космонавта.

— У космонавта выше.

— У космонавта, может, и выше, — соглашается она. — А у тебя нормально.

Наён смотрит на меня.

— Вот. Значит, ты нормальный.

— Это давление.

— Это тоже, — говорит она.

У остановки я говорю:

— Дальше не надо.

— Я иду к автобусу.

— Автобус вон там. — Я киваю. — Ты можешь идти. Свидетелей нет.

— Я знаю.

— Тогда почему ты стоишь?

— Потому что дождь, — говорит она.

— Дождь — это не причина.

— Дождь — это всегда причина. Я мокну, ты мокнешь, зонт один.

Логика у неё как у человека, который считает деньги: всё сходится, ничего лишнего.

— У тебя когда автобус?

— В семь двадцать.

— А сейчас семь десять.

— Значит, десять минут.

Десять минут под одним зонтом — это очень много. Мы не разговариваем: всё, что можно было сказать, уже сказано или не будет сказано никогда. Я слушаю дождь по куполу — он стучит часто, как мелкий горох.

— Минджун.

— Что?

— У тебя зонт дырявый.

— Знаю.

— Ты знал и всё равно дал мне его?

— Он дырявый с одного края.

— Это одно и то же.

— Это разные вещи, — говорю я. — Тебе досталась целая сторона.

К остановке подходит женщина с двумя сумками.

— Слушайте, а семь восемнадцать не отменили?

— Не знаем.

— Вот всегда так. — Она встаёт под наш зонт, не спрашивая. — Подвиньтесь.

Мы подвигаемся. Тётя рассказывает, что её дочь работает в больнице и что автобусы стали хуже, а мы киваем. Через три минуты приходит её автобус, она уходит — и оказывается, что всё это время мы стояли вплотную и не замечали.

Мы стоим. Автобуса нет уже пять минут.

— Знаешь, — говорит она, — если бы мы не врали всем, было бы проще.

— Проще что?

— Всё.

Зонт у неё в руке, наклонён так, что с него капает прямо мне на кроссовки, и она этого не замечает.

— Наён.

— Что?

— Наклони зонт.

Она поднимает голову, зонт выравнивается, и вода перестаёт течь мне на ноги.

И тут наши лица оказываются близко.

Не специально. Просто остановка узкая, зонт маленький, дождь идёт со стороны, и чтобы не мокнуть, надо стоять почти вплотную. Я вижу её ресницы — мокрые, слипшиеся, — и каплю на виске, и то, как она смотрит не в глаза, а чуть ниже, на мою губу, куда попала дождевая вода.

Мы стоим так секунду. Может, две.

Я не отступаю.

Она не отступает.

Потом из-за поворота выходит автобус, свет фар бьёт по лужам, и всё это разваливается: она делает шаг назад, я делаю шаг назад, зонт наклоняется обратно, вода снова течёт мне на ноги.

Автобус останавливается, двери открываются.

— Это твой, — говорю я.

— Ага. — Она смотрит на дверь, потом на меня. — Пока.

— Пока.

Она заходит. Автобус уезжает, а я стою под зонтом на пустой остановке, и в зонте — вторая дырка, сбоку, о которой я не знал. Вода через неё идёт прямо мне на плечо.

Дома я долго не могу снять кроссовки: они полные.

На следующий день в классе все мокрые и все об этом говорят.

— Ты видел, какой ливень?

— Видел.

— Я промок насквозь.

— Ага.

Тэхо выкладывает чипсы.

— Вчера автобус семь минут стоял. Я думал, умру.

— От чего?

— От голода.

Он открывает пачку с таким лицом, как будто совершает подвиг. Я беру чипсину.

— Ты вчера с зонтом шёл? — спрашивает он.

— Шёл.

— С одним?

— С одним.

Тэхо смотрит на меня, потом на чипсы, потом говорит:

— Ага.

И больше не спрашивает. Он вообще никогда не спрашивает дважды.

— Ты что, по реке шёл? — спрашивает Ханыль.

— По лужам.

— С зонтом?

— С зонтом.

Она смотрит на меня, как на человека, который не понимает элементарных вещей, и уходит.

Мать приходит в двенадцать, видит кроссовки на батарее и говорит:

— Их так не сушат.

— А как?

— Газетой. — Она достаёт из шкафа старую газету. — Забыл?

Я не забыл. Я просто не думал, что она придёт и заметит.

Она набивает кроссовки газетой, ставит их под батарею и вытирает руки.

— Ты весь день в школе?

— Да.

— Дождь.

— Дождь.

Она кивает и уходит спать. Газета в кроссовках — «Сэхва. Литература и жизнь», тот самый журнал, который Хэрин несла под рукой.

Ночью я лежу на спине, и рука на груди, и счёт идёт плохо.

Одна. Две.

Правило десять: не целоваться. Я его не нарушил. Мы просто стояли под одним зонтом, потому что был дождь, и это всегда причина.

Три. Четыре.

Я не знаю, что было бы дальше, если бы автобус шёл медленнее. Я знаю только, что мысль была одна и очень плохая по правилам.

Пять.

Я думаю: надо было купить зонт побольше.

Глава 17. Я не жалею. Я вижу Правило №12. Тяжело — скажи, не терпи.

В июле город становится противнем.

Тридцать три градуса в тени, тени нет, асфальт мягкий, автобусы едут с открытыми окнами, и все, кто может, уезжают к морю. Пекарня работает до двух — Суён сказала, что тесто в такую жару «живёт быстрее, чем мы», — и я прихожу домой в три, занавешиваю окна и ложусь на пол, потому что пол холоднее кровати.

Бабушка в жару не выходит из кухни и варит компот из всего, что находит: из слив, из яблок, из чего-то, что лежит в морозилке с зимы. Компот получается кислый.

— Пей, — говорит она. — В жару надо пить.

— Я пью воду.

— Вода — это не компот.

Монги лежит под столом, растопырив лапы: она тоже понимает, что пол холоднее. Мать уходит на смену в три и возвращается в полночь, и всё лето мы видимся примерно двадцать минут в сутки — на кухне, когда она ест стоя.

Минджун работает на разгрузке.

Об этом я узнаю случайно: он говорит Ханыль по телефону, а она пересказывает мне в чате — «он на рынке, таскает коробки, у него спина», — и добавляет смайлик, потому что ей одиннадцать и она не понимает, что это не смешно.

Он не сказал мне. Мы пишем друг другу каждый день, и он ни разу не написал «разгрузка». Он писал «нормально», «жарко», «сплю».