Она закрывает глаза, и я думаю, что она только что сказала мне больше, чем за весь год.

На следующий вечер мать садится с бумагами.

— Минджун.

— Да?

— Ты знаешь, сколько у нас за квартиру?

— Четыреста двадцать в месяц.

— Четыреста сорок, — говорит она. — Подорожали.

— Я могу взять вторую смену.

— Ты не возьмёшь, — говорит она, не поднимая головы. — Тебе шестнадцать.

— Семнадцать.

— Семнадцать, — соглашается она. — Всё равно не возьмёшь.

Она считает что-то на калькуляторе, и я вижу, как у неё двигаются губы: она тоже считает, как я, — только без рук и без дорожек.

— Мам.

— Что?

— Я всё равно возьму.

— Ага, — говорит она. — Все так говорят.

Она уходит, а я беру калькулятор и пересчитываю. Получается то же самое: четыреста сорок. Я ставлю его на место цифрой вверх, чтобы она увидела утром и поняла, что я смотрел.

Я возвращаюсь, сажусь на пол у кровати и пишу.

Я: 12. Тяжело — скажи, не терпи.

Отправляю.

Долго нет ответа.

Наён (00:12): Это странный пункт.

Я: Нормальный.

Наён (00:13): Он не технический.

Я: Он про то, что будет тяжело. Значит, про нас.

Наён (00:14): Ты думаешь, будет тяжело?

Я: Я думаю, будет тяжело.

Наён (00:15): Почему?

Я: Потому что мы будем врать тридцати пяти людям, а это утомляет.

Она не отвечает минуту. Потом:

Наён (00:17): Ладно. Двенадцать пунктов. Я перепишу начисто в тетрадь, завтра принесу.

Я: В клетку.

Наён (00:17): Почему в клетку?

Я: В линейку это расписание. В клетку — правила.

Наён (00:18): Хорошо, в клетку. Спи.

Я: Ага.

Наён (00:18): Минджун-а.

Я: Что.

Наён (00:19): Зачем тебе двенадцатый пункт?

Я смотрю на экран. Ответ у меня есть, но он не поместится в сообщение. Он про кресло, в котором спит мать, про соседку с баночками для кимчи, про то, что мне никто ни разу не говорил «скажи, если тяжело» — все говорили «терпи, пройдёт».

Я: Просто надо.

Наён (00:21): Ладно.

Наён (00:21): Спокойной ночи. И это не «доброе утро», это протокол.

Я: Спокойной ночи.

Я кладу телефон на пол и смотрю в потолок.

Я думаю про мать в кресле. Она садится в него в двенадцать, потому что не хочет идти в комнату, где спит Ханыль: разбудит. Она сидит и слушает радио без звука — так, чтобы никто не слышал. Я один раз спросил, зачем она так сидит. Она сказала: «чтобы не мешать». Больше я не спрашивал.

Двенадцать правил, из которых первое — не влюбляться. Мне семнадцать лет, у меня нет отца, есть долги, есть сестра, которая читает с фонариком, и есть рука, которая устаёт от пакета с продуктами.

Утром я выхожу раньше обычного и иду пешком.

На остановке стоит Минхо. Он в наушниках, смотрит в телефон; когда я подхожу, он поднимает голову — и мы оба делаем то, что делали полгода: он отводит глаза, я отвожу свои, и мы ждём разных автобусов, хотя автобус у нас один.

Автобус приходит. Он садится на заднюю площадку, я на переднюю.

Это не вражда. Это привычка, и от неё труднее избавиться, чем от вражды.

В классе Тэхо садится рядом, выкладывает чипсы и говорит:

— Ты чего вчера не отвечал?

— Спал.

— В час ночи?

— Ты писал в час ночи?

— Ага.

Он смотрит на меня с уважением.

— С кем?

— Ни с кем.

— Ага, — говорит он. — Ни с кем.

На литературе Со Сонджэ просит написать короткое сочинение: «Что я знаю о человеке, который сидит рядом». Класс стонет.

Я пишу про Тэхо: что он ест чипсы каждый день, что у него отец полгода без работы, что он никогда не спрашивает дважды. Получается восемь строк.

Тэхо пишет про меня. Потом поворачивает листок и показывает: «Он нормальный. Он всегда рано приходит. У него что-то с рукой, но он не говорит».

Мы сдаём листки, и я думаю, что это первый раз, когда кто-то описал меня без слова «сломанный».

После урока он говорит:

— Ты чего такой?

— Какой?

— Как будто что-то решил.

— Может, и решил.

— Ага, — говорит он и открывает вторую пачку. — Ну, удачи.

Он не спрашивает, что именно. Мне это нравится: он единственный в классе, кто умеет не спрашивать.

Мне это правило подходит. Оно единственное, которое я могу выполнить без подготовки.

Глава 7. Два кофе Правило №6. Никто не узнаёт правду. Никто.

Восемь двадцать пять.

Он стоит у ворот с двумя стаканами кофе. Один в правой руке — поднятой, потому что правое плечо он бережёт, — второй в левой, прижат к груди, как что-то хрупкое.

Пока мы идём через двор, я смотрю на него сбоку: он не пьёт свой кофе. Держит стакан и не пьёт.

— Ты почему не пьёшь?

— Остынет — выпью.

— Так он и остынет.

— Ага.

Он так и не пьёт: до крыльца держит стакан в левой руке, потому что правая занята рюкзаком.

У входа охранник Ким говорит:

— Здорово.

— Здорово.

— Кофе носите, — говорит он без выражения. — Молодцы.

Это первый раз за два года, когда Ким сказал что-то кроме «здорово».

— Ты рано, — говорю я.

— В восемь пять.

— Я сказала в двадцать пять.

— Я пришёл в пять.

— Зачем?

— Чтобы не опоздать.

Я беру стакан. Он тёплый ровно настолько, насколько остывает кофе за двадцать минут на ветру: не горячий, не холодный, — и я почему-то думаю не про кофе, а про то, что он стоял тут двадцать минут один, у ворот, где ходит вся школа.

— Ты стоял здесь двадцать минут?

— Двадцать пять.

— И никто не спросил, чего ты стоишь?

— Спросили трое.

— И что ты сказал?

— Что жду сестру.

Я смеюсь. Он не улыбается, но как-то становится видно, что ему приятно.

Охранник Ким открывает ворота, смотрит на нас, на два стакана, потом на меня — и говорит своё обычное:

— Здорово.

— Здорово, — говорим мы хором и заходим.

Двор в восемь тридцать — это отдельный спектакль.

Половина школы стоит у входа: кто-то доедает что-то из пакета, кто-то переписывается, кто-то делает вид, что не смотрит на нас. Я иду рядом с Минджуном через двор, и первые пять метров ничего не происходит.

На шестом кто-то оглядывается. На восьмом — оглядываются ещё трое. На двенадцатом начинает работать главный школьный механизм: не смех, не шепот, а пауза. Все замолкают на секунду — и в этой секунде я слышу, как двое за спиной одновременно поворачиваются.

— Идут.

— Вместе?

— Вместе.

— А она-то чего?

Классика. Про него — «он», про меня — «а она-то чего». Как будто Минджун может быть с кем угодно, а я должна объяснить, почему это со мной.

Я жду, что он ускорит шаг или отстанет — так делает любой нормальный человек, когда на него смотрят тридцать пар глаз. Он не ускоряет и не отстаёт. Идёт ровно, как будто мы в пустом коридоре, и пьёт кофе.

От этого мне становится легче. И страшнее.

У входа в корпус стоит Джунён с компанией. Он смотрит на нас, потом на телефон в руке — и я понимаю: сейчас он поднимет его и снимет. Он поднимает.

Минджун останавливается.

Не резко, не угрожающе — просто останавливается и смотрит на него. Секунду, две, три. Джунён опускает телефон. Не потому, что испугался, а потому, что не понял, что делать с человеком, который не отводит глаз.

Мы заходим внутрь.

— Ты чего встал? — спрашиваю я.

— Ничего. Просто стоял.

— Ты опять «просто стоял».

— У меня это хорошо получается.

Первый звонок. Мы расходимся: он в 2-3, я в 2-1. И я иду по коридору с пустым стаканом в руке, потому что выбросить его сразу не догадалась, и теперь тридцать пять человек смотрят на этот стакан и делают выводы.

В классе меня ждут новости.

— Ты что, правда с ним пришла? — спрашивает Битна, оборачиваясь с первой парты. — Я видела из окна.

— Я пришла с кофе.