На шестом уроке телефон в кармане вибрирует один раз.

До конца урока не открываю. Потом, в коридоре, открываю чат.

В нём — тридцать девять новых сообщений, но не это главное.

Главное — одно сообщение, в самом низу, от Син Юри.

Син Юри (14:12): Хватит.

И всё. Больше от неё ничего.

Я перечитываю это слово несколько раз. У него нет восклицательного знака, нет смайлика, нет объяснения. Просто «хватит».

И чат останавливается.

Не сразу: кто-то успевает написать ещё три сообщения, кто-то ставит смайлик. Но после — тишина. Пять минут, десять. Сорок сообщений было, тридцать девять плюс одно — и всё.

Я стою в коридоре с телефоном, и у меня в горле становится горячо, потому что я не знаю, кто такая Син Юри. Я знаю, что она сидит у окна. Я знаю, что она отличница. Я не помню, чтобы мы разговаривали хоть раз за два года.

И она написала одно слово, и оно сработало лучше, чем всё, что я делала с марта.

На следующий день на литературе Син Юри садится не у окна, а за мной.

Она ничего не говорит. Садится и достаёт учебник.

На перемене я оборачиваюсь и говорю:

— Спасибо.

— За что?

— За «хватит».

Она наклоняется ближе.

— Я давно хотела, — говорит она. — Просто не решалась.

— Почему сейчас?

— Потому что ты была уже не одна, — говорит Син Юри. — С одиноких легче смеяться. Это нехорошо, но это так.

Она отворачивается к доске, и на этом разговор кончается: в этот день мы больше не разговариваем.

Битна за первой партой весь урок молчит — ни одного комментария, ни одного взгляда через плечо. Я не помню такого ни разу за полтора года.

На перемене ко мне подходит мальчик из 2-4 — тот, который летом спрашивал про апельсины.

— Слушай, — говорит он. — Это правда, что вы придумали?

— Что?

— Ну. Всё это. Что вы договорились.

Ему не смешно. Он просто хочет понять.

— Правда, — говорю я.

— А зачем?

— Чтобы вас не было.

Он думает секунду и кивает — как будто это объяснение.

— Понятно, — говорит он и уходит.

После уроков я выхожу во двор.

Минджун стоит у ворот. Не с кофе — просто стоит, как в тот день.

Я подхожу.

— Тетрадь, — говорю я.

— Я знаю.

— Как?

— На физкультуре рюкзаки в раздевалке. — Он смотрит в сторону. — Внутренний карман был расстёгнут. Я заметил после урока и не подумал.

— Ты не подумал.

— Нет.

Мы стоим. Ветер, ноябрь, листьев уже нет, только мокрый асфальт.

— Я её тебе отдала, — говорю я.

— Это я её носил в рюкзаке.

— Мы оба хороши.

Он молчит. Потом говорит:

— Что теперь?

— Не знаю.

— Нас вызывают к завучу.

— Откуда знаешь?

— Со Сонджэ сказал. Нас уже ждут.

Я смотрю на него. Он не отводит глаз.

Мы стоим вдвоём у ворот — как пара, хотя не пара. И весь двор смотрит на нас, и теперь каждый знает, что мы не вместе, и это, оказывается, намного хуже, чем когда думали, что вместе.

— Пошли, — говорю я. — Не будем заставлять её ждать.

Дома бабушка смотрит на меня и говорит:

— Ты чего как варёная?

— Устала.

— В школе?

— В школе.

— Ага. — Она щёлкает пультом. — Ты в прошлом году так же приходила. В марте.

Я сажусь рядом и смотрю телевизор — не смотрю, а сижу.

— Бабушка.

— Что?

— Меня все ненавидят.

— Не все, — говорит она. — Человек двадцать. Это не все.

Я смеюсь — неожиданно для себя.

Глава 28. Разбор Правило №12. Тяжело — скажи, не терпи.

Кабинет завуча — три на четыре метра, жалюзи, чайник, портрет директора, два стула для провинившихся.

Мы стоим у двери. Наён — слева, я — справа. Между нами полметра.

— Садитесь, — говорит Юн Мира.

Мы садимся. Стулья стоят так близко, что наши плечи почти касаются, и мы одновременно отодвигаемся — она влево, я вправо, — и завуч это видит.

— Значит, — говорит она, открывая папку, — у нас в школе два ученика, которые полгода изображали отношения. Восемь месяцев, если считать с марта.

— Семь, — говорит Наён.

— Семь, — соглашается Юн Мира. — Спасибо за точность. У вас, я вижу, вообще всё точно: двенадцать пунктов, расписание, ограничения по подаркам. Я прочитала. Это, знаете ли, впечатляет. У нас в школе дети не делают домашнюю работу, а вы составили договор.

Она закрывает папку.

— Проблема в другом. Об этом знает вся школа. Сегодня утром мне звонили три родителя. Один из них — член родительского комитета. Мне объясняли, что в школе «происходит что-то странное» и что «дети подают дурной пример».

— Мы никого не…

— Я не договорила. — Она подаётся вперёд. — Дурной пример — это не вы двое. Дурной пример — это то, что вы сделали это публично и не признались, а теперь весь класс обсуждает, кто из вас кого использовал. Вы понимаете, что вы не пострадавшие? Вы — источник.

Со Сонджэ, который сидит у стены, говорит:

— Юн Мира, это немного жёстко.

— Я знаю, — говорит Юн Мира. — Но кто-то должен сказать им это, пока они в школе.

— Можно сказать без слова «источник».

— Тогда они не услышат.

Со Сонджэ молчит. Потом говорит:

— Я видел эти фотографии. Вы видели?

Юн Мира смотрит на него.

— Девочка сделала двадцать фотографий людей, на которых мы двадцать лет не обращаем внимания. И вы говорите про «источник».

— Сонджэ.

— Я просто говорю, — говорит он и больше не произносит ни слова до конца разбора.

— Это школа, Сонджэ. Здесь жёстко. — Она снова открывает папку. — Теперь по существу. Во-первых, характеристика. У вас обоих, и особенно у Минджуна, она и без того непростая: пропуски по болезни, прошлогодние оценки, замечания.

— У меня нет замечаний, — говорю я.

— У тебя есть отметка «требует внимания» от прошлого года. И один разговор с психологом, который ты не посетил.

— Потому что мне не нужен психолог.

— Это решила школа, а не ты.

Дверь открывается.

Входит женщина в форме химчистки: куртка поверх, но видно, что под ней — зелёный рабочий халат, с бейджем. Волосы собраны наспех, в руке — сумка, из которой торчит угол пакета.

Мать Наён.

Она останавливается на пороге и смотрит на нас троих — на завуча, на дочь, на меня. Потом говорит:

— Здравствуйте. Я извиняюсь, я с работы. Мне позвонили.

— Проходите, — говорит Юн Мира. — Присаживайтесь.

— Мне и стоя хорошо. — Она не садится. — Что случилось?

Юн Мира объясняет.

Она объясняет спокойно, вежливо, как объясняют взрослому человеку, который всё равно не поймёт: договор, восемь месяцев, огласка, репутация школы, «мы обязаны реагировать».

Мать Наён слушает и не перебивает — ни разу. Она стоит, держит сумку двумя руками и смотрит на завуча.

Потом говорит:

— Это всё?

— В основном да. Я хотела поставить вас в известность.

— Поставили.

— И ещё один момент. — Юн Мира складывает руки. — Мы вынуждены предупредить: если ситуация повторится или перейдёт в открытый конфликт, мы можем вынести вопрос на совет. Это значит — характеристика, а для Минджуна это может быть разговор о его дальнейшем пребывании в школе.

Тишина.

Мать Наён говорит тихо — тише всех в комнате:

— То есть вы хотите сказать, что мой ребёнок в чём-то виноват?

— Я хочу сказать, что…

— Мой ребёнок работает с шестнадцати лет. Каждый вечер и в субботу. У неё одни кроссовки на два сезона, и она в них ходит, потому что вам не приходит в голову, что в этой школе дети бывают разные. — Она делает шаг вперёд. — Она живёт со мной и с бабушкой в доме под снос. Она никогда ничего ни у кого не просила. И вы говорите, что она — источник проблемы?

— Я не говорила «проблема», я говорила…

— Я поняла, что вы говорили. — Мать Наён кладёт сумку на стул. — Я двадцать лет работаю в химчистке. Ко мне приходят люди с пятнами, и я их вывожу. Так вот: пятно — это не тот, кто в него вляпался. Пятно — это то, что на нём.