Через полчаса она возвращается и ставит передо мной чашку чая.

— Пей.

— Я на смене.

— Пей, — повторяет она. — Тебе семнадцать, ты работаешь три вечера и субботу, и ты никогда не садишься.

— Мне не надо.

— Тебе надо. Я двадцать лет смотрю на людей, которые говорят «не надо». Они потом падают.

Я сажусь и пью чай. Он с лимоном, которого в пекарне нет: значит, она принесла свой.

— Спасибо.

— Не за что, — говорит Суён. — Просто когда ты улыбаешься, у тебя лицо другое. Как у людей, у которых что-то есть.

Дома бабушка сразу видит куртку.

— Это чья?

— Моя.

— Твоя на два размера меньше, — говорит она, как Суджин, и я понимаю, что все женщины в моей жизни говорят одно и то же.

— Я взяла у Суджин.

— У Суджин размер такой же, как у тебя.

— Бабушка.

— Что «бабушка». — Она садится напротив. — Ты чего у мальчика куртку взяла?

— Холодно было.

— Холодно, — соглашается она. — У нас в апреле всегда холодно, и ты как-то дожила до семнадцати в своей.

Я не отвечаю.

— Ладно, — говорит бабушка. — Только верни.

— Верну.

— И не приноси чужое домой. Мать заметит, а она расстроится.

— Мать не расстроится.

— Мать расстроится, — говорит бабушка. — Она просто не скажет.

Глава 8. Как смотрят Правило №2. Руки — только при свидетелях.

В восемь пятнадцать я стою у ворот с двумя стаканами кофе.

Автомат у станции варит быстро, но невкусно. Я беру два — один с сахаром, один без, — потому что не знаю, как она пьёт, и решил, что если возьму оба варианта, то не ошибусь.

Ошибиться можно всегда. Она приходит в двадцать пять, берёт стакан без сахара, делает глоток и говорит:

— Ужасный.

— Автомат.

— Я не про автомат. Я про то, что ты стоял здесь двадцать минут.

— Десять.

— Двадцать. Я видела тебя из автобуса.

Она пьёт этот ужасный кофе до конца. Я тоже.

Сторож Ким открывает ворота, смотрит на нас, говорит «здорово» и не спрашивает ничего — впервые за два года кто-то в этой школе не спросил ничего.

В классе меня ждут.

Не все — трое. Один — парень через парту, у него новые кроссовки и привычка обсуждать всё вслух.

— Минджун-а, — говорит он, — а ты чего вчера с ней стоял?

— Где?

— У выхода. Все видели.

— Стоял.

— И всё?

— И всё.

Он ждёт продолжения, но его нет. Через минуту он уходит к своим, и я слышу, как он говорит: «Нет, он реально с ней». Тон у него при этом такой, будто он сообщает про аварию.

Тэхо садится рядом и выкладывает чипсы.

— Со вкусом барбекю, — говорит он.

— В прошлый раз ты сказал, что это последняя пачка.

— Это новая последняя.

Я беру чипсину. Нормально.

— Ты вчера с Наён шёл, — говорит Тэхо, не поднимая глаз.

— Ага.

— Она нормальная. Она мне один раз дала жвачку. — Он думает. — В прошлом году.

— Хорошая характеристика.

— У меня все характеристики такие.

Первый урок — математика. Я решаю семь задач из десяти и на восьмой останавливаюсь: там производная, а производные я пропустил в феврале, когда лежал в больнице. Достаю телефон, смотрю видео, записываю в тетрадь. Никто не обращает внимания — впервые за год мне не нужно ждать, что кто-то посмотрит.

После урока ко мне подходит парень с первой парты — тот, который всегда сдаёт первым.

— Минджун, — говорит он, — у тебя восьмая решена?

— Решена.

— Дай списать.

Я даю тетрадь. Он переписывает, благодарит кивком и уходит. Всё занимает сорок секунд.

Раньше ко мне подходили, чтобы посмотреть: как он сидит, что ест, почему молчит. Теперь подошли, чтобы взять задачу. Разница небольшая, но я её чувствую: как будто меня переставили с витрины на полку.

После третьего урока — физкультура.

Я не бегаю, у меня освобождение, но переодеваться надо: раздевалка, шкафчики, семнадцать парней, которые не смотрят на меня и всё-таки смотрят.

— Минджун, — говорит один, — ты правда с ней?

— Правда.

— А чего она такая?

— Какая?

Он не находит слова. Пожимает плечами.

— Ну. Обычная.

— Она не обычная, — говорю я.

— Да ладно, — говорит он и уходит в спортзал.

Это первый раз, когда я сказал про неё что-то вслух при других. Я даже не заметил, как это вышло.

На перемене Минхо проходит мимо моей парты.

Он идёт с Чжунхо, они о чём-то спорят. Поравнявшись, Минхо сбивается с шага — на полсекунды, — и я вижу, как он собирается что-то сказать. Я знаю это лицо: так он смотрел в столовой в прошлом году, когда ещё садился со мной.

Я не помогаю ему. Смотрю в тетрадь.

Он проходит мимо. Чжунхо говорит: «Ты чего?», Минхо отвечает: «Ничего».

Раньше мне было бы больно. Сейчас я считаю: полсекунды. Ровно столько человеку нужно, чтобы решить, здороваться с тобой или нет.

Столовая.

Я сажусь на своё место — в углу у стены, откуда видно вход. Контейнер: рис, яйцо, кимчи. Ем медленно, чтобы занять время.

В дверях появляется Наён. Я вижу её раньше, чем она меня: она ищет глазами, находит и идёт прямо через зал, а рядом с ней Суджин с подносом, на котором булка и компот.

Они садятся за мой стол.

Сначала никто ничего не говорит. Потом Суджин ставит поднос, оглядывает мой контейнер и говорит:

— У тебя рис лучше, чем в столовой.

— Мать варит.

— Счастливый. У меня мать варит так, что я ем в школе.

— Она не умеет?

— Она умеет. Просто она добавляет кукурузу. Зачем-то.

Наён смеётся. Я вижу, как через два стола оборачиваются — и отворачиваются обратно. Раньше в этом зале на меня смотрели, чтобы увидеть, как я ем один. Теперь смотрят, чтобы увидеть, что я ем не один, — и это, оказывается, тоже неприятно, но по-другому.

Подходит Тэхо с чипсами. Ставит пачку посередине стола — как флаг.

— Со вкусом барбекю, — объявляет он.

— Ты их ешь каждую перемену? — спрашивает Суджин.

— Да.

— И не толстеешь?

— Нет.

— Ненавижу тебя.

— Меня многие ненавидят, — соглашается Тэхо. — Но у меня чипсы.

Он садится рядом. Теперь за столом четверо. Я считаю: я, Наён, Суджин, Тэхо. Четверо. За два года — ни разу.

Я не говорю этого вслух. Ем и слушаю, как Суджин рассказывает, что в прошлом году у них в классе был хомяк, который сбежал и жил под шкафом три недели.

К концу обеда к нам подходит Хэрин.

Она не садится. Стоит рядом, с подносом в руках, и смотрит на нас — на четверых, — как смотрят на картину в музее.

— Какая идиллия, — говорит она.

Никто не отвечает.

— Наён-а, — говорит Хэрин, поворачиваясь к ней, — я рада, что ты нашла своё место.

— Спасибо.

— Ты не подумай ничего плохого, — говорит Хэрин мягко. — Просто раньше ты всё время сидела одна. С книжками. С этой своей камерой. А теперь вон — целая компания.

Она улыбается мне:

— Минджун-а, ты прямо преобразился. Тебе идёт.

И уходит.

После неё остаётся ощущение, что нас только что аккуратно разложили по полочкам: Наён — та, кому повезло; Суджин — фон; Тэхо — фон; я — «преобразился».

— Что это было? — спрашивает Суджин.

— Она проверяла, — говорит Наён.

— Что проверяла?

— Что мы сидим вместе. — Она смотрит на дверь. — Ей зачем-то это нужно.

— Знаете, что мне в ней не нравится? — Суджин откусывает булку. — Она никогда не делает ничего просто так. Даже когда просто проходит мимо, у неё в голове план на три дня.

— Ты её знаешь?

— Я её вижу. Это разные вещи.

Тэхо дожёвывает чипсы и говорит:

— Я её боюсь.

Мы смотрим на него.

— Ну а что, — говорит он. — Её все боятся. Просто никто не говорит.

Наён смотрит ей вслед и говорит тихо:

— Она что-то готовит.

— Да.

— Ты заметил?