— С двумя кофе.

— Один был мой.

— А второй?

— Тоже мой.

Битна смеётся, как будто я сказала что-то смешное. Хэрин поднимает голову, смотрит на меня долго, без всякого выражения, и возвращается к тетради.

— Это тебе? — спрашивает Битна, кивая на стакан в моей руке.

— Мне.

— Он покупает?

— Покупает.

— А зачем?

Я не отвечаю, потому что сама не знаю: зачем. По контракту незачем, по правилам вообще запрещено — пункт пять, не дороже пяти тысяч, — но кофе это не подарок, а утро.

— Ага, — говорит Битна и отворачивается. — Значит, серьёзно.

Это слово меня задевает: «серьёзно». Мы договорились на год, а не серьёзно.

Это хуже Битны. Битна — это шум, шум можно переждать. Хэрин — это тишина, а в тишине обычно готовится что-то конкретное.

На перемене после второго урока к нам подходит Джунён.

Он не один: с ним двое, и один держит телефон в руке — так, как держат его, когда собираются что-то показать.

— Наён, — говорит Джунён. — А вы правда вместе?

— А тебе зачем?

— Ни за чем. — Он улыбается. — Просто интересно. Вы вчера вместе шли.

— Ходим.

— И сегодня?

— И сегодня.

Он думает. Телефон в руке второго опускается.

— Ну ладно, — говорит Джунён. — Тогда мы снимать не будем.

— Что?

— Ничего. — Он разворачивается. — Скучно, когда нечего снимать.

Они уходят. Суджин смотрит им вслед и говорит:

— Ты понимаешь, что они только что тебя похвалили?

— Это было не похвала.

— Это было «мы не будем тебя трогать». В этом классе это и есть похвала.

На большой перемене ко мне подходит мальчик из 2-4 — я не знаю его имени.

— Слушай, — говорит он, — а это правда, что ты с Минджуном?

— А тебе зачем?

— Просто интересно. Он нормальный вообще?

— Нормальный.

— А почему он ни с кем не разговаривает?

— Потому что никто не разговаривает с ним.

Он кивает так, будто я сказала что-то умное, и уходит. Через двадцать минут я слышу, как он пересказывает это своей компании: «Она сказала, что он нормальный».

Так это и работает. Никто не хочет быть плохим. Все хотят быть в курсе.

На литературе Со Сонджэ говорит про письма девятнадцатого века и про то, что люди раньше умели писать о чувствах, потому что не могли сказать их в лицо. Класс скучает.

— Ким Наён, — говорит он, — ты слушаешь?

— Слушаю.

— Тогда ответь: почему герой не говорит ей о любви?

— Потому что боится, что она ответит «нет».

— Хорошо. А если бы не боялся?

— Тогда бы не было книги.

Со Сонджэ кивает и что-то записывает в журнал. На перемене он подходит ко мне и говорит тихо:

— Про кофе.

— Что?

— Про два кофе. — Он поправляет галстук. — Ничего. Просто в девятнадцатом веке это была бы записка. Сейчас — стакан. Всё остальное то же самое.

Он уходит. Я стою с ощущением, что меня только что видели насквозь — и не осудили.

Суджин догадывается на второй перемене.

Первая перемена: она спрашивает, откуда кофе, я говорю «купила». Вторая: она видит, как он ждёт меня у лестницы — просто стоит, никого не ждёт, кроме меня, — и я вижу, как у неё в голове всё складывается.

Она хватает меня за руку и тащит в туалет — единственное место в школе, где можно говорить без свидетелей.

— Так, — говорит она. — Колись.

— Нечего.

— Ты пришла с ним. Он носит тебе кофе. Он стоит у лестницы, как телохранитель. Ты вчера весь вечер не отвечала в чате. На тебе его куртка.

— Это моя куртка.

— Она тебе велика на два размера. У тебя куртка на два размера меньше.

Я вижу себя в зеркале. Действительно: плечи висят, рукава закрывают пальцы. Я надела его куртку утром, потому что на улице ветер, и не подумала.

— Мы договорились, — говорю я.

— О чём?

— Я расскажу. Только ты никому.

— Я обижусь, если ты не расскажешь.

— Ты уже обиделась.

— Я обижусь сильнее.

Я рассказываю. Не всё — но главное: что мы не пара, а игра, что есть правила, что «никто не должен знать», и что мы оба делаем это, потому что устали.

Суджин молчит долго. Дольше, чем я ожидала.

— Дура, — говорит она наконец.

— Почему?

— Потому что это не работает.

— Работает. Сегодня уже почти никто не смеялся.

— Сегодня первый день. — Она садится на подоконник. — Слушай меня. Ты не в игре, ты уже проиграла. Ты мне это рассказываешь, потому что тебе надо кому-то рассказать. Значит, там уже не только правила.

— Там только правила.

— Ага. — Она кивает. — Тогда почему ты в его куртке?

Я не отвечаю.

— Ладно, — говорит Суджин. — Я никому. Но ты мне потом скажешь спасибо, когда мы это будем вспоминать и смеяться.

— Когда?

— Через год. Или раньше.

Звонок.

После уроков я прохожу мимо лестницы.

Дверь фотолаборатории открыта — Со Сонджэ не забыл.

Я не вхожу.

Я стою в коридоре у лестницы, в двух метрах от двери, и смотрю, как оттуда идёт свет — красный, полосой на полу. Внутри кто-то разговаривает, звякает посуда, пахнет химией.

Я стою там пять минут. Потом ухожу.

Дверь остаётся открытой.

У раздевалки меня догоняет Хэрин.

— Наён-а!

Я оборачиваюсь. Она идёт ко мне с телефоном в руке и улыбается так, как улыбаются на фотографиях в школьном буклете.

— Я хотела спросить. Вы с Минджуном ведь вместе? По-настоящему?

— А если да?

— Тогда я рада. — Она наклоняет голову. — Правда, рада. Просто у нас в классе будет парный проект по обществознанию, и мне надо знать, кто с кем, чтобы правильно распределить.

— Какой проект?

— Пока секрет. — Она улыбается и уходит.

Я стою и смотрю ей вслед. На полпути к дверям у неё загорается телефон. Она читает — и улыбка, которой она прощалась, гаснет на секунду; потом возвращается, но уже другая, как будто её надели обратно.

Мне не нравится не то, что она спросила, а то, что она спросила приятно: за год Хэрин ни разу не назвала меня по имени дважды за день.

Значит, что-то готовится.

После уроков он ждёт меня у выхода.

Это уже не утро: никто не оборачивается, никто не снимает. Просто двое идут к воротам, и это, оказывается, самое незаметное, что можно делать в школе, — идти вместе.

— Суджин знает, — говорю я.

Он останавливается.

— Как?

— Догадалась. Я рассказала.

— Понятно.

— Ты злишься?

— Нет. — Он думает. — Правило шесть.

— Мы нарушили его на второй день.

— На первый, — говорит он. — Ты рассказала мне про неё ещё вчера. Значит, на первый.

Мы идём дальше.

— И что теперь? — спрашиваю я.

— Ничего. Раз она знает, пусть знает. Просто теперь у нас есть один человек, который может сказать нам правду.

— Это опасно.

— Это полезно. — Он смотрит на дорогу. — У меня нет ни одного человека, который может сказать мне правду. Кроме Ханыль. Но ей одиннадцать.

Мы доходим до автобусной остановки. Он не уходит — стоит, пока не подходит мой автобус.

— Завтра в восемь двадцать пять? — спрашиваю я.

— В восемь пятнадцать. Кофе остывает.

— В двадцать пять.

— В двадцать.

— Хорошо. В двадцать.

Он кивает. Я захожу в автобус, сажусь у окна и смотрю, как он остаётся на остановке: один, руки в карманах, правое плечо чуть выше левого.

Автобус трогается. Я достаю телефон и пишу ему четыре слова, которых по правилам писать нельзя:

Я (17:42): Спасибо за кофе.

Он отвечает через минуту.

Минджун (17:43): Это по делу.

Я смеюсь так, что женщина напротив поднимает брови.

Вечером я прихожу на смену, и Суён смотрит на меня секунды три.

— Ты чего?

— Ничего.

— Ты сегодня другая.

— Я каждый день другая.

— Не каждый, — говорит Суён и уходит в подсобку.