Я хочу написать ему что-нибудь нормальное. Например, что его мать красиво раскатывает тесто, потому что у неё руки, которые всё умеют. Или что она сказала «умница» про работу — и это первое «умница» за неделю, которое я слышала не от Суён.

Вместо этого я пишу:

Я (01:24): Спи.

Минджун (01:24): Ты первая начала.

Я: Я знаю.

На следующий день в школе я вижу его в коридоре.

Он идёт с рюкзаком на одном плече, здоровается кивком — и я вдруг не знаю, как себя вести. Как будто теперь я знаю про него то, чего он мне не рассказывал: что его мать складывает фартук в пакет, что она работает по подменам из-за спины и за квартиру, что он говорил ей обо мне.

— Ты чего? — спрашивает он.

— Ничего.

— У тебя лицо…

— Как у человека, который что-то сломал.

— Да, — говорит он. — Именно такое.

Вечером я звоню Суджин.

— Ты не спишь?

— Сплю. Что случилось?

— Ничего. Я видела его мать.

— И?

— Она работает по подменам. У неё больная спина. Она благодарила меня.

— За что?

— Не сказала.

Суджин молчит.

— Наён.

— Что?

— Ты чего звонишь-то?

— Не знаю, — говорю я. — Мне надо было кому-то сказать.

— Ну, сказала. — Она зевает. — Спи. Завтра школа.

Я кладу телефон на подушку и смотрю в потолок.

Ночью я беру его снова.

Пишу: «Я сегодня видела твою маму». Это уже было.

Пишу: «Она рассказала про отца». Стираю: не моё.

Пишу: «Он уехал, потому что ему казалось, что его никто не держит». Смотрю минуту. Стираю.

Я не знаю, как это сказать, чтобы не было похоже на жалость. А он жалость ненавидит больше, чем что-либо.

Остаётся пустое поле.

Я выключаю свет и лежу в темноте, и в голове у меня одна фраза: «надо было говорить».

Правило шесть. Никто не узнаёт правду.

Я думала, оно про нас двоих — про то, что мы прячемся. Оно про людей вокруг: про тех, кто благодарит, не зная за что, и про тех, кто в одиннадцать сорок пишет «нормально».

Глава 14. Проект Правило №9. Если кто-то влюбился — обязан сказать. И второй решает сам.

В среду она не выходит к воротам.

Я жду двадцать минут, потом иду к школе и вижу её через окно первого этажа: она в коридоре у лестницы, разговаривает с Со Сонджэ и держит в руках папку.

Я не подхожу. Сажусь на скамейку у входа и жду.

Скамейка у входа — место, где сидят те, кого не ждут: младшие, которые дожидаются родителей, и один старик, который приходит смотреть на внучку через забор. Мы не разговариваем. Каждый занят своим.

Мимо проходит Тэхо с двумя пакетами чипсов. Он останавливается.

— Ты кого ждёшь?

— Никого.

— Ага, — говорит он и садится рядом. Достаёт вторую пачку. — Это со сметаной. Держи.

Мы сидим и едим. Через пять минут он уходит, а пачка остаётся у меня.

Потом мимо проходит Минхо — с компанией, быстро. Он смотрит в мою сторону полсекунды и отводит глаза. Я тоже отвожу. Мы оба знаем правила.

Пока я жду, идут младшие с мячом. Один останавливается.

— Ты Минджун?

— Я.

— Я тебя видел на эстафете. Ты бежал.

— Ага.

— Круто было, — говорит он и убегает.

Я сажусь обратно. За два года ко мне подходили по девяти разным поводам, и «круто было» — первый, при котором не надо ничего объяснять.

Из параллельного коридора — чужой голос, старший: «Глянь, мумия сидит». Второй отвечает не сразу: слышно, как он решает. «Не. Это парень Ким Наён». Они проходят мимо, не останавливаясь. Я смотрю им вслед. Два года это слово догоняло меня до самого дома — и вот сегодня его остановило чужое «не».

Проходит пятнадцать минут. Дверь открывается, и выходит Хэрин.

Она идёт быстро, с журналом под рукой, и на ходу листает что-то — не читает, а именно листает, как листают чужое. Я вижу обложку: тёмно-синяя, с надписью «Сэхва. Литература и жизнь». Школьный журнал.

Она замечает меня. Останавливается.

— Минджун-а, — говорит она. — Ты всё ждёшь?

— Жду.

— Какой терпеливый. — Она улыбается. — Она теперь в клубе. Это надолго.

— Знаю.

— Я тоже записалась. — Хэрин поправляет журнал под рукой. — Мне сказали, у них теперь есть фотограф. Очень удобно: журналу всегда нужны снимки.

Она уходит. Я сижу на скамейке и думаю: она сказала «очень удобно» так, как говорят, когда уже придумали, куда это применить.

У ворот она останавливается: телефон, три секунды тишины, потом «Да. Уже иду». В эти три секунды у неё обычное лицо — усталое, как у всех. Потом она выходит за ворота, и лицо включается обратно.

Через минуту из корпуса выходит Со Сонджэ с чашкой.

Он видит меня, останавливается и садится на другой конец скамейки — на расстояние вытянутой руки, как человек, который не собирается разговаривать, но собирается.

— Ждёшь?

— Жду.

— Хорошо. — Он делает глоток. — Она сегодня вошла в лабораторию. Первый раз.

— Знаю.

— Она рассказала?

— Нет. Я видел.

Со Сонджэ кивает. Мы смотрим на ворота.

— Я не буду спрашивать, что у вас, — говорит он. — Это не моё дело, и я не люблю такие разговоры. Но одно скажу. — Он ставит чашку. — Проект — её. Не мой, не школы. Если кто-то захочет его испортить, ей будет тяжело. Она из тех, кто не жалуется.

— Я знаю.

— Тогда всё. — Он встаёт. — Минджун.

— Да?

— Ты в прошлом году перестал отвечать на уроках. Я это заметил. Сейчас начал. Это хорошо.

Он уходит. Я сижу и думаю, что впервые взрослый сказал мне что-то, не касаясь моего плеча.

Пока она в лаборатории, я открываю папку, которую она оставила на скамейке.

Внутри двадцать распечаток. На каждой сзади — её рукой: имя, профессия, одна строка.

«Тётя Пак. Уборщица. Моет коридор в 6:40, когда никого нет».

«Пэ Суён. Пекарь. Не продаёт вчерашнее, но и не выбрасывает».

«Хван Дальсу. Тренер. Разговаривает только с водой и секундомером».

«Наён. Фотограф. Не умеет принимать подарки».

Последняя — про меня: «Минджун. Пловец. Больше не плавает. Считает всё».

Я читаю это три раза, потом закрываю папку и держу её на коленях, как что-то, что нельзя уронить.

Наён выходит через двадцать минут.

Она идёт быстро, у неё на щеке след от чего-то тёмного — скорее всего, реактив, — и она улыбается так, как я не видел ни разу за два месяца.

— Ты ждал?

— Нет. Сидел.

— Это одно и то же.

— Это разные вещи.

Она садится рядом на скамейку, кладёт папку на колени и говорит:

— У нас будет проект.

— Что за проект?

— «Люди, которых не замечают». — Она открывает папку: внутри несколько моих знакомых кадров, напечатанных на обычной бумаге, — уборщица школы, водитель автобуса, продавец из круглосуточного. — Со Сонджэ предложил. Сказал, что если я соберу двадцать снимков и подписи, то зимой будет выставка. Настоящая, в актовом зале, с табличками.

— Ты согласилась?

— Я сказала «посмотрим».

— Это значит «да».

— Это значит «посмотрим», — говорит она, но папку прижимает к себе обеими руками.

Мы сидим на скамейке. Мимо идут младшие с мячом; кто-то здоровается со мной — впервые за два года не «мумия», а «привет».

— Там будет Хэрин, — говорю я.

— Знаю. Она записалась через двадцать минут после меня.

— Как ты поняла?

— По тому, как она вошла. — Наён смотрит в папку. — Она вошла и сразу посмотрела на стенд, где висят работы. Не на людей. На стенд. Так смотрят, когда приходят не за этим.

Она закрывает папку.

— Ничего, — говорит она. — Пусть ходит. Я туда пришла не из-за неё.

— А из-за чего?

— Из-за двери, — говорит она. — Я год ходила мимо этой двери. Пора было войти.

Мы идём к воротам. Она рассказывает, как проявляла плёнку: как первый кадр оказался пустым, потому что она неправильно зарядила, как Со Сонджэ сказал «ничего, у всех так», как пахнет реактив.