— Сегодня придёшь пораньше, — говорит Пэ Суён в трубку. — У меня сменщица с температурой, я взяла подмену.

— Во сколько?

— К пяти.

Я прихожу в пять. В пекарне пахнет так же, как всегда, но Суён нервничает: она не любит чужих на своей кухне, потому что чужие не знают, где что лежит.

— Она нормальная, — говорит Суён, как будто отвечает на вопрос, который я не задавала. — Просто медленная.

— Мне всё равно.

— И мне. — Она вытирает руки. — Но с ней я хотя бы могу уйти в шесть.

Подмена приходит в пять двадцать: женщина лет сорока пяти, невысокая, в куртке, которая ей велика в плечах, с полиэтиленовым пакетом, в котором лежит фартук.

— Здравствуйте, — говорит она тихо. — Извините, автобус.

— Ничего. — Суён кивает. — Фартук там. Руки помыть. Наён тебе покажет.

Женщина моет руки, надевает фартук, повязывает косынку — и всё это делает медленно, аккуратно, как человек, который боится сделать что-то не так. Потом она поворачивается ко мне, и я вижу её лицо.

Обычное лицо. Усталое. Я таких вижу по десять в день в автобусе.

— Лим Миён, — говорит она и кланяется чуть-чуть, потому что я, видимо, кажусь ей старшей.

— Ким Наён.

— Наён, — повторяет она. — Красивое имя.

— Спасибо.

Мы работаем. Она раскатывает тесто — медленно, но ровно, — я раскладываю противни. Суён уходит в шесть, и в пекарне становится тихо: только печь гудит и радио бормочет про пробки.

— Ты давно здесь? — спрашивает Миён.

— Год.

— А я всё по подменам. Где попросят. — Она улыбается, не поднимая глаз от теста. — У меня сын в твоей школе, кстати. В 2-3.

Я останавливаюсь.

Рука с противнем висит в воздухе, и я стою так секунды три, наверное, а потом ставлю противень на стол.

— В 2-3, — повторяю я.

— Да. — Она наконец поднимает голову. — Пак Минджун. Может, знаешь?

Может, знаю.

Я знаю, как он держит руку на весу. Знаю, что он спит сидя и что у него на обложке тетради написано «Плавание. 100 м в/с». Знаю, что он не любит чипсы с кальмаром и что говорит «нормально» тогда, когда всё плохо. Я знаю, что в прошлом марте какая-то женщина у подъезда сказала ей, что мальчик совсем сломался, и она кивнула, и он стоял на лестнице и всё слышал.

Я знаю больше, чем знает она.

— Знаю, — говорю я. — Он в параллельном.

— Да, в параллельном. — Миён кивает с явным облегчением: видимо, ей редко удаётся поговорить о сыне с кем-то, кто его знает. — Он хороший мальчик. Тихий.

— Тихий, — соглашаюсь я.

— Он раньше плавал. Знаешь? Лучший в школе был. — Она берёт следующий кусок теста, и руки у неё двигаются быстрее. — Потом рука. Два года уже. Врачи говорят, может пройти, может нет. Мы ходили, ходили… — Она замолкает. — Ну, ничего. Сейчас вон в школу ходит, занимается.

Она говорит это ровным голосом, как говорят о погоде, и от этой ровности мне становится тяжело.

Мы работаем молча минут двадцать. Потом она спрашивает:

— А ты не боишься? Ну, работать. Все же в хагвоны ходят.

— Не боюсь.

— Умница. — Она раскатывает тесто ровно, как машина. — Мой ходил в хагвон год. Мы платили, платили… Потом перестали. Он сказал: «мама, не надо, я сам».

— Он сам?

— Сам. Он всё сам. — Она смеётся коротко. — Года четыре назад говорит: «мама, я летом пойду работать». Тринадцать лет было. Я говорю: какая работа. Он говорит: разгрузка. Я говорю: тебе тринадцать.

— И что?

— И ничего. Он не пошёл. Но он бы пошёл.

Она кладёт тесто в форму и вытирает руки.

— Ты вот что, — говорит она. — Если он тебе когда-нибудь скажет, что у него всё нормально, а у него будет такое лицо… — она проводит пальцем у себя над бровями, — вот такое, с морщинкой, значит, не нормально.

Я киваю. Я знаю эту морщинку.

— Ты руки правильно держишь, — говорит Миён, глядя на то, как я раскатываю.

— Как?

— Как будто боишься порвать.

— А надо?

— Надо смелее. Тесто это чувствует.

Она кладёт свою ладонь рядом с моей и показывает: короткое движение, от себя.

— Вот. Поняла?

— Поняла.

Мы работаем. Она напевает что-то без слов — тихо, под нос, — и от этого в пекарне становится как дома.

— У тебя есть бабушка? — спрашивает она.

— Есть.

— Хорошая?

— Очень.

— Это хорошо, — говорит Миён. — У моего сына бабушки нет. Моя мать умерла, когда ему было два.

— Он не жалуется, — говорю я.

Миён рассказывает про мужа.

— Он был повар. Хороший. Мы работали в одном ресторане, потом он открыл своё, потом всё сгорело.

— Сгорело?

— В переносном смысле, — говорит она. — Долги, кредиты. Он уехал «заработать» и не вернулся.

— Извините.

— За что? Ты не он.

Она раскатывает тесто.

— Знаешь, что я поняла? Люди уезжают не потому, что их что-то гонит. Они уезжают потому, что им кажется, что здесь их никто не держит.

— Вас держал сын.

— Сын держал, — соглашается Миён. — Но я об этом не говорила. А надо было.

— Никогда не жалуется. — Миён улыбается. — Я ему говорю: скажи, если тяжело. А он говорит: «мама, нормально».

Я знаю это «нормально». Я получала его по вечерам в сообщениях, когда плечо болело так, что он не мог лечь на бок.

В семь Суён возвращается и отправляет Миён домой.

Миён снимает фартук, складывает его в пакет, поправляет косынку. У двери она оборачивается:

— Наён.

— Да?

— Ты с ним сидишь в школе, да? В библиотеке?

Я не знаю, откуда она знает. Может, он говорил. Может, она видела один раз через окно.

— Сидим.

— Он про тебя говорил. — Она держит пакет двумя руками, как сумку с чем-то хрупким. — Он вообще не говорит про людей. А про тебя — говорил. Что ты фотографируешь. Что у тебя старая камера. Что ты не смеёшься над ним.

Она смотрит на меня, и я вижу, как у неё блестят глаза.

— Спасибо, — говорит она. — Я не знаю, за что именно. Просто спасибо.

Я не успеваю ничего ответить. Она выходит, колокольчик звенит, дверь закрывается, и я остаюсь посреди пекарни с тряпкой в руках.

Всё, что я могу придумать, — это что она, скорее всего, сейчас пойдёт на автобус, и у неё в руках пакет с фартуком, и она работает по подменам, чтобы закрыть чужие долги, и она благодарит меня за то, чего я не сделала.

Потому что это не я. Это игра. Это двенадцать пунктов в тетради в клетку, где пункт шесть — «никто не узнаёт правду». Правда в том, что мы договорились врать, и она только что поблагодарила меня за ложь, которую я даже не придумывала — её придумала школа.

Я сажусь на высокий стул у окна и сижу так минут десять, пока Суён не говорит:

— Ты чего?

— Ничего.

— У тебя лицо как у человека, который что-то сломал.

— Я ничего не ломала.

— Ну да, — говорит она и больше не спрашивает.

Дома я долго не могу уснуть.

В час ночи я беру телефон и пишу:

Я (01:12): Я сегодня видела твою маму.

Он отвечает через минуту. Значит, не спит тоже.

Минджун (01:13): Где?

Я: В «Онги». Она подменяла Суён.

Минджун (01:14): Понятно.

Я: Она сказала мне спасибо.

Минджун (01:15): За что?

Я: Не знаю. Она не сказала, за что.

Он не отвечает долго — минуты три. Я думаю, что, наверное, не надо было писать.

Минджун (01:18): Она хорошая.

Я: Я знаю.

Минджун (01:19): Она работает по подменам, потому что за квартиру надо платить. У неё больная спина, и она об этом не говорит. Если она тебе ещё что-нибудь скажет, не верь. Она всё преувеличивает в хорошую сторону.

Я: Например?

Минджун (01:21): Например, что я «мальчик, который занимается». Я в этом году не открывал учебник, кроме тех двух недель с тобой.

Я: Это всё равно больше, чем в прошлом году.

Минджун (01:22): Ага.

Минджун (01:22): Не жалей её.

Я: Я не жалею.

Минджун (01:23): Я знаю, что ты не жалеешь. Я на всякий случай.