Она замолкает и больше про это не говорит.

Мы едем домой из чужого города, и между нами — двенадцать правил, из которых седьмое уже нарушено, а остальные пока держатся.

Глава 20. Репетиция номера Правило №7. Не приходить друг к другу домой.

Я стою у двери и держу в руках тток, завёрнутый в бумагу.

Пять тысяч вон. Ровно по правилу, ни воном больше: я считал дважды, в магазине, при продавце, и продавец смотрел на меня как на человека, который покупает подарок и одновременно сдаёт экзамен.

Дверь открывает бабушка.

— О, — говорит она. — Пришёл.

— Здравствуйте.

— Иди сюда. — Она берёт меня за рукав и тянет в квартиру. — Монги! Монги, тише!

Монги не тише. Монги кружит вокруг моих ног и лает так, будто я принёс не тток, а что-то живое.

В квартире пахнет луком, дрожжами и уксусом. На кухне — мать, Пак Ёнхи; она в футболке и в тапочках, волосы собраны на затылке, и на плите у неё три кастрюли одновременно.

— Здравствуйте, — говорю я.

— Здравствуй. — Она секунду молчит. — Ты Наёнкин?

— Да.

— Садись.

— Я…

— Садись, — говорит она. — У нас Чусок, а не собрание.

Чусок в этом году выпадает на середину сентября, и от него в школе дают три дня. Наён говорила, что у них «как всегда: бабушка делает тток, мама делает суп, Монги делает вид, что голодная».

Тток, который я купил, оказывается, и не нужен: на столе уже стоят две тарелки бабушкиных, а бабушкины всегда лучше. Но Наён берёт мою бумагу, разворачивает и говорит:

— Это в морозилку. На потом.

— Они не лучше.

— Они другие, — говорит она. — Это считается.

Мы едим. Ёнхи спрашивает, где я учусь, кто у меня мать, чем занимается отец. Я отвечаю: учусь в 2-3, мать работает в пекарне, отец уехал.

— Уехал, — повторяет Ёнхи без всякого выражения. — Понятно.

Больше она про отца не спрашивает. Я не знаю, что она думает, и не хочу знать.

Бабушка подкладывает мне ещё. Наён говорит:

— Он не съест.

— Съест.

— У него рука.

— Что рука?

— Он правой рукой не всё может.

Бабушка смотрит на мою руку, потом берёт мою тарелку и кладёт туда ещё.

— Вот, — говорит она. — Левой ешь. Левой можно.

После ужина Ёнхи уходит на смену — у неё вечерняя, в химчистке, — и я остаюсь с бабушкой и Наён.

Бабушка чинит Монги подстилку и смотрит телевизор.

— Ты чего сидишь как в гостях? — говорит она.

— Я и есть в гостях.

— В гостях сидят, когда ничего не делают. А ты сидишь, как будто сейчас уйдёшь.

Она права. Я всё время смотрю на дверь — не потому, что хочу уйти, а потому что не умею быть в чужом доме, ничего не делая.

— Я могу помыть посуду, — говорю я.

— Можешь, — соглашается бабушка. — Только не потому, что должен.

Посуду мы моем вдвоём: она моет, я вытираю. Наён сидит на табурете и смотрит на нас, как смотрят на что-то, чего не ожидали увидеть.

Потом бабушка достаёт альбом.

— Не надо, — говорит Наён.

— Надо.

Альбом старый, с картонными страницами. На первой — женщина с ребёнком, чёрно-белое фото.

— Это я, — говорит бабушка. — Сорок лет.

— Вам не сорок.

— Мне тогда было сорок. — Она переворачивает страницу. — Это школа. Это Ёнхи в шестом классе, у неё тут чёлка.

— Мама, — говорит Наён.

— Что «мама». Чёлка как у клоуна.

Мы смотрим альбом до конца, и на последней странице я вижу пустой кармашек, из которого что-то вынуто: угол надорван, след от клея.

Я не спрашиваю, что там было. Я знаю.

Правило номер семь: не приходить друг к другу домой.

Я нарушил его в первой половине дня и провёл в их квартире четыре часа. Я видел: швейную машинку, которой пользуется бабушка; фотографии на стене, где у одной отрезан край; гирлянду на балконе, которая горит круглый год; две двери, которые не закрываются плотно.

И я думаю: если бы я знал про эту квартиру раньше, я бы иначе понимал половину того, что она говорит.

В понедельник школа возвращается к фестивалю.

Фестиваль — через две недели. Наш класс готовит номер: сценка с музыкой, в которой задействованы все. Мы с Наён — «пара» на сцене, потому что так вышло само: Хэрин предложила, и все согласились — это выглядело «логично».

Мы репетируем в актовом зале после уроков.

Фонограмма — на флешке у Хэрин. Свет — на пульте в будке, ключ от будки у Хэрин. Сценарий — у Хэрин. Она держит всё, и она делает это вежливо: «я просто хочу помочь», «у меня папа отдал флешку, там нормальная музыка».

В среду флешка оказывается пустой.

Мы стоим на сцене, музыка не играет, зал пустой. Хэрин разводит руками:

— Странно. Утром работала.

— Может, посмотрим в другой папке? — говорит Суджин.

— Нет, я посмотрела уже. — Хэрин вздыхает. — Что теперь делать? Может, отменим?

Наён смотрит на флешку, потом на Хэрин, потом говорит:

— Не отменим.

— Но музыки нет.

— Будет.

В четверг выясняется, что пульт не работает — «перегорел предохранитель», — и что сцена будет без света: только общий зал.

В пятницу пропадает сценарий. Хэрин находит его через два дня в своём рюкзаке и очень удивляется.

Никто ничего не докажет. Это даже не травля, это хуже: это аккуратность, у которой нет автора.

На репетиции в пятницу приходит человек двадцать.

Мы стоим на сцене, свет горит наполовину, музыки нет. Я объясняю, что придётся выйти так.

— Так нельзя, — говорит девочка с первой парты. — Нас засмеют.

— Могут.

— Тогда зачем?

— Потому что отмена — это тоже проигрыш.

Класс молчит. Потом Тэхо говорит:

— А если мы все встанем сзади? Ну, встанем.

— Зачем?

— Чтобы было видно, что мы не против.

Никто не поддерживает. Но никто и не спорит — и на фестивале они действительно встанут.

На репетициях она ведёт себя идеально. Подсказывает, поправляет, приносит воду. Один раз приносит даже свой пульт — «из дома, для телевизора», — и он, конечно, не подходит.

— Ты молодец, что не сдаёшься, — говорит она Наён.

— Спасибо.

— Я бы на твоём месте уже психанула.

— Я не на твоём месте.

Хэрин улыбается и уходит. Суджин смотрит ей вслед и говорит:

— Я её когда-нибудь ударю.

— Не бей, — говорит Наён. — Тогда точно все решат, что мы виноваты.

В пятницу после уроков я иду к завучу.

Юн Мира сидит в кабинете с чайником и жалюзи. Она выслушивает меня до конца, не перебивая, — и это меня обнадёживает.

— То есть флешка, пульт и сценарий, — говорит она.

— Да.

— И ты считаешь, что это делает кто-то из класса.

— Я считаю, что это делает Хэрин.

— Чхве Хэрин? — Юн Мира поднимает бровь. — Дочь Чхве из родительского комитета?

— Не знаю, кто её мать.

— Ты не знаешь, а я знаю. — Она отпивает чай. — Минджун, ты в прошлом году пропустил почти три месяца по болезни. У тебя были проблемы с оценками. Ты сейчас говоришь мне, что девочка из хорошей семьи, отличница, член совета, портит школьное оборудование.

— Да.

— У тебя есть доказательства?

Я молчу. У меня нет доказательств. У меня есть флешка, которая пустая, пульт, который не работает, и сценарий, который нашёлся в чужом рюкзаке. Это не доказательства, это впечатления.

— Вот и у меня нет, — говорит Юн Мира. — И я не буду разбираться в чужом конфликте на основании впечатлений. Если бы у тебя были доказательства, я бы вмешалась.

— Понятно.

— И вот что, — говорит она, когда я берусь за ручку двери. — Я бы посоветовала тебе не становиться в позу. У вас с Наён и так непростая история в глазах класса. Не добавляй.

Я не отвечаю. Выхожу.

В коридоре стоит Наён. Она ждала.

— Ну?

— У меня нет доказательств.

— Я знаю, — говорит она. — Я поэтому и не пошла.