Я думаю.

— «Ага».

Она смеётся.

Мы идём мимо школы. Школа тёмная, окна чёрные, только у сторожки горит лампа.

— Смотри, — говорит Наён и показывает рукой.

— Что?

— Ничего. Просто школа.

Мы стоим секунду и смотрим на тёмное здание, в котором провели два года и в котором до сих пор лежит та подсобка с ведром.

— Ты знаешь, что Хэрин уходит из совета? — спрашивает она.

— Знаю.

— Она сама заявление написала. Сказала, что «надо готовиться к экзаменам».

— А на самом деле?

— А на самом деле её никто не выберет в третий раз. — Наён пожимает плечом. — И она это знает. Это честнее, чем всё, что она делала раньше.

Мы идём дальше.

— Тебе её жалко?

— Нет, — говорит Наён. — Мне её никак. Как в книге отзывов.

Снег идёт, улица белая, фонари через каждые двадцать метров, магазины закрыты, кто-то катает ребёнка на санках — в десятом часу, потому что наконец настоящий снег.

Мы молчим почти всю дорогу, и это не то молчание, которое надо заполнять. Она держит меня за кисть — иногда отпускает, чтобы поправить капюшон, — и берёт снова.

У её подъезда она говорит:

— Оппа.

Я останавливаюсь.

— Что?

— Ничего, — говорит она. — Просто попробовала.

Она стоит секунду, потом кивает — как кивала в марте, у ворот, — и заходит в подъезд.

Я иду к метро.

Снег у меня на плечах, в кармане телефон, дома мать и Ханыль, и четыреста восемь тысяч собраны — Ханыль отдала свои накопления, и я, кажется, впервые не стал спорить.

Дома мать спит в кресле, Ханыль — в комнате, под одеялом с фонариком.

Я разуваюсь, стряхиваю снег, иду на кухню и наливаю себе воды.

На столе лежит конверт: четыреста восемь, мы собрали их вчера, за два дня до срока, — и тридцать два, которые лежали там с сентября. Мать впервые за год сказала «спасибо» не мне, а Ханыль.

Я ставлю стакан, иду в комнату и ложусь.

Снег идёт за окном, и счёт не нужен: я засыпаю, не дойдя до третьей дорожки.

По дороге домой я думал о том, что сказал ей: «Я умею ждать».

Это правда. Я умею.

Но сегодня я не ждал — я говорил. И в этом, кажется, весь год.

Эпилог. Март Пункт первый, единственный и окончательный

Третий год начинается так же: стенд с трещиной в стекле, списки под стеклом, солнце в первый ряд, запах мела и мокрой тряпки.

Только списки другие: 3-1, 3-2, 3-3. Я в 3-2. Минджун в 3-1.

Мы специально проверили оба списка, стоя у стенда двадцать минут, и когда выяснилось, что мы в разных классах, он сказал «нормально», а я сказала «отлично», и мы оба имели в виду одно и то же: это даже лучше. Есть куда идти на перемене.

Класс 3-2, средний ряд, место у прохода. За мной сидит Син Юри.

Мы не друзья. Мы здороваемся и один раз за урок передаём друг другу ластик. Но когда она вошла и увидела меня, она кивнула — не как отличница отличнице, а как человек человеку.

В учительской сидит Со Сонджэ, всё с тем же галстуком.

Хэрин — в 3-3, у окна. Заявление она написала сама и ушла из совета до выборов. В школе это никто не обсуждал. Я вижу её на переменах: она ходит одна, но не как в декабре — просто одна, спокойно. У неё новые волосы, короче. Она не смотрит в мою сторону, и я не смотрю в её, и это, кажется, наконец честно.

Чэён — в совете школы, с нашивкой старосты. Она ведёт линейки, и у неё это получается лучше, чем у Хэрин. Мы встретились в коридоре на второй день, и она кивнула мне, и я кивнула ей, и всё.

Минхо — снова в бассейне, по вторникам и четвергам; я знаю это от Минджуна. Прощения он не просил, и я его не давала. Мы просто здороваемся у дорожки.

Суджин стрижёт кого-то в туалете ножницами, за которые получила выговор, и говорит, что «в жизни не будет столько выговоров, сколько нужно для этой профессии».

Тэхо присылает мне мемы в час ночи. Минджун впервые ответил смайликом.

Тётя Пак из буфета говорит мне «здравствуй».

Син Юри снимает лучше меня. Я это знаю, и мне это не мешает.

В столовой тётя Пак спрашивает:

— Это ты, что ли, фотографии делала?

— Я.

— Повесили в учительской. Висят.

— Висят.

— Повесь и меня. Я у тебя была.

— Были, — говорю я. — Вы на третьем щите.

— На третьем, — повторяет она. — А я думала, на первом.

Смена в пекарне осталась: три вечера и суббота.

Суён в марте стала называть меня по имени без «Ким» — просто «Наён», — и это, если разобраться, больше, чем диплом.

Она взяла ещё одного помощника: мальчика из 3-4, толстого и медленного, и говорит, что он «пока медленный, но потом пойдёт». Я его учу тому же, чему учили меня: как ставить булочки к окну и как не выбрасывать брак.

Экзамены теперь далеко: до них год, и весь третий класс — про них. Но пока март, и в марте ещё можно.

Мы с Минджуном видимся в семь пятнадцать у ворот — на час раньше, чем весь прошлый год. Он приносит два кофе — один с сахаром, один без, — и я беру без, а с сахаром он выпивает сам, потому что однажды выяснилось, что он пьёт с сахаром, а я — без, и это выяснилось только в феврале.

По средам — фотолаборатория. Проект «Люди, которых не замечают» стал школьным: Со Сонджэ пробил его в расписании, и теперь туда ходят четверо, включая Син Юри.

По воскресеньям Минджун ходит в бассейн. Иногда я прихожу смотреть. Он всё ещё не плавает на время — просто плавает, — и говорит, что пока это.

Четыреста восемь тысяч мы закрыли в декабре: его смены, моя суббота, накопления Ханыль и, неожиданно, мать Минджуна, которая отдала свои. Отец не вернул ничего. Он звонит по субботам, и Минджун теперь отвечает — не «ага», а «нет».

Я возвращаюсь мыслями к первому учебному дню марта: у двери 3-1 стоят первогодки.

Три девочки, совсем мелкие, с рюкзаками, в новых формах. Они шепчутся и смотрят в нашу сторону — на нас, которые стоят у подоконника.

— Это правда та самая пара? — говорит одна.

— Которая в прошлом году? — говорит вторая.

— Которую весь класс…

Минджун, не поднимая головы от телефона, говорит:

— Нет.

Девочки замолкают.

— Мы не встречаемся, — говорит он.

Они переглядываются. Я вижу их лица: разочарование, непонимание, и где-то внутри — то самое, что было у меня в марте: желание знать, как устроены другие люди.

Я не поднимаю глаз от телефона. Но говорю:

— Мы просто не притворяемся.

Девочки убегают.

Мы стоим у подоконника, и звенит звонок, и надо расходиться по классам.

— Первое правило, — говорит Минджун.

— Что?

— Пункт первый. — Он убирает телефон в карман. — Как оно теперь звучит?

Я думаю секунду.

Правило номер один. «Не влюбляться. Совсем. Даже в шутку». Оно лежит у меня в тетради, на той же странице, и под ним — его рукой, карандашом, дописано одно слово. Мы не стирали.

Тетрадь он отдал мне в декабре, на автобусной остановке: правила писала я — значит, и держать их мне.

— Оно звучит так: «Отменено», — говорю я. — Пункт первый, единственный и окончательный.

Он кивает.

Мы идём в разные стороны: он в 3-1, я в 3-2. На повороте коридора я оборачиваюсь, и он оборачивается, и мы смотрим друг на друга секунду — без свидетелей, без правил, без ничего, что надо играть.

Никто не держит нас за руки. Никто не считает комментарии. Никто не называет нас «парой аутсайдеров».

Это больше не нужно: нас видят.