— Вы не против? — спрашивает девчонка.

— Сидите.

— Вы же пара? — говорит она. — Ну, все говорят.

— Говорят.

— А это правда, что вы договорились?

Мы с Минджуном смотрим друг на друга.

— Правда, — говорит он.

— И как?

— Нормально.

Девчонка кивает и возвращается к учебнику. Через десять минут снова поднимает голову:

— А можно я тоже так сделаю?

— Что?

— Ну, договорюсь с кем-нибудь. Чтобы не трогали.

— Нет, — говорю я.

— Почему?

— Потому что это не работает, если не повезёт с человеком.

Она смотрит на Минджуна и краснеет.

— Скажи «мы вместе», — говорит она.

— Мы вместе.

— Плохо.

— А как надо?

— Не знаю. Как-то так, чтобы тебе поверили.

Мы пробуем ещё три раза. Первый — как на экзамене. Второй — слишком тихо. Третий — нормально, но она говорит:

— Ты улыбаешься. Улыбаться нельзя.

— Почему?

— Потому что если ты улыбаешься, они решат, что это правда.

— А это неправда?

— Это по контракту. По контракту улыбаться нельзя.

Я киваю. По контракту много чего нельзя.

К шести в библиотеке остаётся пять человек.

Мы сидим за вторым столом, наши руки на учебнике, лампа гудит. Библиотекарь Ким Сонхи пьёт чай у себя.

— У нас есть правило, — говорю я тихо. — Мы должны разговаривать.

— Зачем?

— Чтобы выглядеть как люди, которые разговаривают.

— А мы не разговариваем?

— Мы молчим двадцать минут.

Минджун думает.

— Давай про школу.

— Что про школу?

— Что-нибудь. Как про погоду, только про школу.

Мы говорим про школу двадцать минут: про Со Сонджэ, про то, что в спортзале протекает крыша, про то, что в столовой по средам дают рыбу. Это самый скучный разговор в моей жизни — и, кажется, самый нужный: я впервые разговариваю с ним не про контракт.

Ближе к семи народу становится меньше.

Уходит девочка из 3-5, уходят двое старших, библиотекарь Ким Сонхи — женщина лет пятидесяти с очками на цепочке — перестаёт ходить между столами и садится за свой стол с чаем.

Остаёмся мы, Тэхо (он спит на стопке книг у окна) и ещё один мальчик в наушниках.

Наша рука на столе уже десять минут не нужна никому, кроме нас. Я замечаю это первой — и не убираю.

Рука Минджуна тёплая, как в коридоре. Она тяжёлая: если он расслабится, она становится совсем тяжёлой, и мне приходится держать. Я смотрю на наши пальцы и думаю, что это, наверное, очень глупо выглядит: две руки на учебнике по геометрии, как будто мы вместе его пишем.

Минджун переворачивает страницу. Через минуту его рука становится тяжелее.

Я поднимаю глаза: он спит.

Сидит прямо, глаза закрыты, дыхание ровное. Голова не падает — он приучил себя спать сидя, я такое видела только у взрослых: у матери, у бабушки, у людей, которые работают с шести утра и не могут позволить себе лечь.

Я не бужу его. Я держу его руку и смотрю в учебник, не читая ни строчки.

Так проходит полчаса. Тэхо просыпается, смотрит на нас, ничего не говорит, идёт к выходу.

— Со вкусом барбекю, — говорит он в дверях.

— Что?

— Ничего. Просто напоминаю. — Он открывает дверь. — У вас лица как у людей, которые держатся за руки.

— Мы и держимся.

— Ага. — Он кивает. — Тогда всё в порядке.

Мальчик в наушниках собирает вещи.

В зале остаёмся мы, спящий Минджун, библиотекарь и лампа.

Я осторожно высвобождаю руку — медленно, чтобы не разбудить, — и понимаю, что не хочу.

Это плохо. По правилу два мы должны отпускать друг друга, как только свидетели исчезли. Свидетелей нет уже минут сорок.

Я кладу руку обратно.

В семь библиотекарь Ким Сонхи поднимает голову и говорит через зал, не повышая голоса:

— Закрываюсь через десять минут.

Я бужу его — за плечо, за левое, здоровое.

— Минджун.

Он открывает глаза сразу, как будто и не спал.

— Сколько времени?

— Семь.

— Я спал?

— Полчаса.

Он медленно убирает руку со стола — и держит её на весу, будто проверяет, на месте ли.

— Ты меня не будила?

— Ты спал.

— Я никогда не сплю при людях.

— Я знаю, — говорю я. — Это единственное, что ты умеешь делать при людях.

Мы собираем вещи. У выхода библиотекарь говорит нам вслед — спокойно, не глядя:

— Книги сдайте до пятницы.

— Сдадим.

— И это, — добавляет она, поправляя очки, — если он будет спать, пусть спит у окна. Там свет не мешает.

Мы выходим.

На улице уже темно, апрельский вечер холодный, лужи под фонарями. Мы идём к воротам, и я всё думаю про эту женщину: она видела всё — и то, что мы держались за руки как поручень, и то, что держались потом, когда никого не было. И сказала только про свет у окна.

— Правило два нарушено, — говорит Минджун.

— Нарушено.

— И никто не заметил.

— Заметил, — говорю я. — Но промолчал.

Он думает.

— Это считается?

— Не знаю.

Мы доходим до остановки. На этот раз автобус идёт сразу, и он не ждёт: кивает и уходит назад, к метро. Я стою в дверях и смотрю, как он идёт по мокрому асфальту, не поднимая головы.

На выходе из библиотеки меня окликает Со Сонджэ.

— Ким Наён.

— Да?

— Ты не передумала?

— О чём?

— О лаборатории. — Он поправляет галстук. — Я в среду оставляю дверь открытой. Уже вторую неделю.

— Я знаю.

— И?

— Я войду, — говорю я. — Когда-нибудь.

— «Когда-нибудь» — это «нет», — говорит он. — Мне так один ученик уже говорил. Он теперь в армии.

Дома бабушка смотрит телевизор.

— Ты сегодня поздно.

— Библиотека.

— Ага. — Она щёлкает пультом. — У тебя рука в чернилах.

Я смотрю: на левой ладони, чуть выше линии жизни, — синяя полоса. Я не помню, чтобы писала. Значит, это его ручка: она текла, пока он спал, а я держала.

Я иду в ванную и долго мою руки. Полоса не сходит.

Мать приходит в одиннадцать. Я слышу, как она на кухне открывает холодильник, потом закрывает, потом садится.

От библиотеки до дома меня провожает Суджин.

— Ты чего здесь? — спрашиваю я.

— Тебя жду. — Она идёт рядом. — Слушай, я хочу спросить.

— Спрашивай.

— Вы целовались?

— Нет.

— Совсем?

— Совсем. У нас правило.

— У вас всё — правило, — говорит она. — Скоро у вас будет правило про то, как дышать.

— Это пункт тринадцать.

Она смеётся.

— Наён.

— Что?

— Ты знаешь, что вы выглядите как настоящие?

— Это плохо?

— Это опасно, — говорит Суджин. — Потому что настоящие всегда заканчиваются плохо.

— Не всегда.

— Всегда, — говорит она. — Но иногда хорошо.

Я выхожу.

— Ты чего не спишь?

— Руки мыла.

Она смотрит на мою ладонь.

— Чернила?

— Ручка потекла.

— В библиотеке?

— В библиотеке.

Она кивает и наливает себе воды. Потом говорит, не поворачиваясь:

— Хорошо, что ты в библиотеке.

Я не спрашиваю, что она имеет в виду. Мне кажется, я знаю: она думает, что библиотека — это про учёбу, а не про мальчика, который спит на моей руке.

Глава 10. Эстафета Правило №12. Тяжело — скажи, не терпи.

— Минджун. Ты можешь бежать?

Капитан нашего класса — Ким Дэхо, он бегает четыреста метров и разговаривает так, будто отдаёт команды даже когда просит.

— Нет.

— Совсем нет?

— Совсем.

— У нас выпал Хо Сон. Подвернул ногу на разминке, его увели в медпункт. Последний этап — сто метров. Больше некому.

Я смотрю на дорожки. Спортивный день в разгаре: четыре класса на поле, у каждого свой цвет лент, трибуна забита, из динамика играет что-то бодрое. Младшие прыгают в мешках, старшие готовятся к эстафете.

Наш класс сидит на дальнем краю трибуны — там, где тень. Дэхо весь день бегает: он капитан, он же судья, он же тот, кто ищет носки для чужой формы. Тэхо ест чипсы прямо на трибуне, ему делают замечание, и он отвечает: «Это углеводы».