— Заметил.

— Что именно?

Я не знаю что. Знаю только одно: за два года Хэрин ни разу не назвала меня по имени. Она говорила «этот» или «он» — как про предмет, который стоит не на месте.

— Она улыбается, — говорю я.

— И?

— Она всегда улыбается одинаково. — Я думаю. — Сегодня — иначе.

Наён кивает и убирает контейнер. Суджин стучит по столу:

— Так, вы двое. Хватит.

— Что?

— У вас лица людей, которые что-то знают. Это отвратительно.

После уроков мы идём к воротам.

В коридоре между корпусами — узко, поток встречный, и нас задевают локтями. Наён идёт слева, чуть отставая. Потом я чувствую, что она берёт меня за руку.

Не за пальцы — за кисть, чуть выше, там, где можно удержать, не переплетаясь. Держит крепко, как держат поручень в автобусе.

— Свидетели, — говорит она, не поворачиваясь.

Я оглядываюсь. Свидетели есть: трое младших у стены, женщина-уборщица с тележкой, компания у выхода.

Рука у неё холодная. У меня — тёплая, потому что я весь день держу правую в кармане.

Мы проходим коридор и выходим на воздух. Она отпускает.

— Всё, — говорит она. — Правило два выполнено.

— Выполнено.

— У тебя рука горячая.

— У тебя холодная.

— Я мёрзну.

Мы идём дальше, и я думаю, что правило два — единственное, которое я могу проверить точно: держать за руку при свидетелях, отпускать без. Всё остальное сложнее.

Вечером я иду в бассейн.

Хван у дорожки, младшие плывут. Я сажусь на трибуну: пятнадцать человек, шесть дорожек, свет и вода.

Мальчик, который боится опускать лицо, сегодня опускает три раза. Хван не хвалит: он просто записывает что-то в блокнот.

После тренировки он подходит ко мне.

— Ты чего сидишь?

— Смотрю.

— Помогать будешь?

— В четверг.

— В четверг, — повторяет он. — Все в четверг.

Он уходит, и я остаюсь ещё на десять минут, потому что здесь, на трибуне, мне не надо ничего объяснять: я просто человек, который смотрит на воду.

Телефон вибрирует в кармане.

Наён (19:14): Завтра в двадцать пять.

Я: В двадцать.

Наён (19:15): В двадцать пять. Не спорь.

Я: Хорошо.

Наён (19:16): Как бассейн?

Я: Нормально.

Наён (19:17): Это по делу или нет?

Я: Это по делу.

Наён (19:18): Врун.

Я убираю телефон и иду домой. Всю дорогу у меня в голове одно слово — «врун», — и я не понимаю, почему оно мне нравится.

Дома мать сидит с бумагами.

— Минджун, иди сюда.

На столе — конверт, квитанции и калькулятор, который она достаёт раз в месяц.

— Мы в минусе на шестьдесят тысяч.

— В этот раз?

— В этот. — Она стучит по калькулятору. — Я возьму подмену на выходных.

— Я возьму две.

— Ты не возьмёшь, — говорит она. — Тебе надо учиться.

— Мне надо, чтобы у нас не отключали свет.

Мать смотрит на меня.

— Ты знаешь, что ты говоришь как отец?

— Что?

— Он так же говорил. «Я возьму, я решу, я разберусь». — Она отодвигает бумаги. — А потом уехал.

Мы молчим. Ханыль из комнаты кричит: «Мам, у меня вода в ушах!» — и мать уходит.

Я остаюсь с калькулятором. На нём горит шестьдесят.

Дома Ханыль ест суп и болтает ногами.

— Ты сегодня пришёл и не читал, — говорит она.

— Я вчера не читал.

— И сегодня. — Она смотрит на меня. — Значит, точно что-то случилось.

— Ничего.

— Ладно. — Она думает. — А она красивая?

— Кто?

— Ты знаешь кто.

Я не отвечаю. Ханыль вздыхает так, как вздыхают только одиннадцатилетние: с полным пониманием, что взрослые безнадёжны.

— Ты сегодня рано.

— Ага.

— Ты был у бассейна?

— Был.

— Ты плавал?

— Нет.

— А чего ходил?

Я не знаю, как ответить одиннадцатилетнему человеку, что хожу к воде, потому что там я никто и это спокойно.

— Смотрел.

— Понятно, — говорит Ханыль и пишет дальше. Потом поднимает голову: — А у тебя есть девушка?

— Нет.

— А Наён?

— Она не девушка.

— А кто?

— Она мой человек.

Ханыль думает секунды три.

— Это лучше, — говорит она. — Это дольше.

Ночью я лежу и считаю.

Дорожки: одна, две, три, четыре.

Хэрин улыбается одинаково. Сегодня — иначе. Значит, она что-то придумала.

Пять.

Я не знаю что.

Шесть.

Обычно на шестой получается заснуть.

Сегодня считаю дальше.

Глава 9. Репетиция Правило №2. Руки — только при свидетелях.

По дороге из школы я говорю:

— Нам надо тренироваться.

— В чём?

— В паре. Мы не умеем. Мы умеем только идти рядом и молчать.

— Молчать — это тоже умение.

— Это наше единственное умение, — соглашаюсь я. — Но класс смотрит не на молчание. Класс смотрит на руки.

Он думает.

— Значит, будем тренировать руки.

— В библиотеке. Там тихо, и свидетели есть.

— Свидетели специально?

— Свидетели специально. Без них не работает.

Утром Суджин спрашивает:

— Вы вчера в библиотеке сидели?

— Сидели.

— За руку?

— Это правило.

— У вас правило про руки?

— Второе.

Она откидывается на стуле.

— Знаете, что мне в вас нравится? Вы как секта. У вас правила, ритуалы, расписание. Осталось придумать гимн.

— Мы работаем над этим.

— Не шути так, — говорит Суджин. — Я поверю.

В библиотеке пахнет бумагой и старым лаком.

Мы выбрали её не случайно: здесь нельзя разговаривать, значит, никто не задаёт вопросов. Три длинных стола, зелёные лампы с абажурами, окна во двор. В апреле после уроков тут сидят человек десять: кто-то готовится к экзаменам, кто-то спит, кто-то делает вид, что читает.

Мы садимся за второй стол, у окна, лицом к залу.

— Так, — говорю я шёпотом. — Репетиция.

— Чего?

— Пары. Мы не умеем быть парой. Значит, будем учиться.

Я кладу на стол руку ладонью вверх — предлагаю не держаться за руки, а сдать анализы.

— Это что?

— Правило два. При свидетелях.

— Тут десять человек.

— Одиннадцать. Вон тот, у стеллажа, — говорит она, кивая, — из 3-5.

Я смотрю. Действительно, девочка из 3-5, та самая, с телефоном. Она нас не видит: читает что-то, шевеля губами.

— И что мы делаем?

— Держимся за руки. Спокойно. Как люди.

Я кладу свою руку на её. Это неудобно: ладонь шире, пальцы не совпадают, и я не понимаю, куда девать большой палец. Она тоже не понимает: через минуту начинает поправлять, потом перестаёт.

— Ты держишь, как поручень, — говорит она.

— А как надо?

— Не знаю. Я ни с кем не держалась.

— И я.

Мы сидим так минут двадцать. Я левой рукой листаю учебник, она правой пишет — так удобнее, чем если бы мы действительно что-то делали вместе. Люди заходят и выходят, лампа гудит, кто-то на другом конце зала шелестит страницами.

Никто не смотрит. Это странно: мы готовились к тому, что будут смотреть.

В четверть седьмого в зал заходит Битна.

Она ищет книгу по истории, находит, садится через два стола и только потом замечает нас. Я вижу, как она поднимает голову, смотрит на наши руки, лежащие на учебнике, и медленно откладывает книгу.

— О, — говорит она шёпотом, но так, чтобы слышали. — Вы тут вместе?

— Сидим, — говорит Минджун.

— Ага. Сидите.

Она листает книгу ещё минуту — и уходит. На выходе оборачивается: короткий взгляд, оценивающий, как у продавца.

Через двадцать минут в чате класса будет «сидят в библиотеке за ручку», и к вечеру это увидят те, кому нечего делать.

— Работает, — говорит Минджун.

— Работает.

На следующий день в библиотеке нас уже четверо.

За столом появились двое из 2-5: девчонка, которая готовится к экзаменам, и парень, который спит. Они сидят не с нами, но за нашим столом, потому что он у окна.