— Он не берёт деньги. Я спрашивала Хвана.

— Значит, не берёт.

— Почему?

— Потому что ему надо быть у воды, — говорю я. — Не в воде. У воды.

Она думает.

— Это как?

— Это когда ты не можешь делать то, что умел, и находишь способ стоять рядом.

— Сложно, — говорит она.

— Сложно, — соглашаюсь я.

Минхо приходит в половине седьмого.

Он в форме, с сумкой, и я понимаю: он ходит сюда плавать — просто в другое время, и сегодня пришёл раньше.

Он видит Минджуна у бортика и останавливается.

Я стою в трёх метрах и снимаю зал — так, что в кадр попадают оба.

— Привет, — говорит Минхо.

— Ага.

— Ты теперь здесь?

— Помогаю.

— Понятно. — Минхо перекладывает сумку из руки в руку. — Я хотел… Ну, в общем. Я хотел поговорить.

Минджун поправляет доски в стопке.

— О чём?

— О том, что было. Я тогда… — Минхо смотрит в пол. — Я тогда был дурак. Мы все были.

— Ага.

— Ты не злишься?

— Нет.

— Совсем?

— Совсем, — говорит Минджун. — Злиться долго. У меня нет столько времени.

Повисает пауза. Хван орёт на кого-то у дальней дорожки, эхо отскакивает от потолка.

— Ну, ладно, — говорит Минхо. — Я пойду.

Он уходит в раздевалку. Минджун смотрит ему вслед — ровно, без выражения, — и возвращается к доскам.

Я подхожу.

— Ты был жёсткий.

— Я был нормальный.

— Он хотел извиниться.

— Я знаю.

— И?

— И ничего, — говорит Минджун. — Он извинится ещё раз через месяц. И через два. Он будет извиняться, пока ему не станет легче. А мне от этого не легче.

Он берёт доску и идёт к младшим.

Я остаюсь стоять у стены. И думаю, что, наверное, это самая честная вещь, которую я слышала за неделю.

— Ты скучаешь? — спрашиваю я, когда он возвращается.

— По чему?

— По этому. По соревнованиям.

Он думает, и я вижу, что он не хочет отвечать быстро, потому что быстрый ответ будет неправдой.

— Я скучаю по тому, что было понятно, — говорит он. — Плывёшь дорожку, смотришь на табло. Всё.

— А сейчас непонятно?

— Сейчас всё непонятно. — Он поправляет доски в стойке. — Мне никто не говорит, сколько я. Ни в чём.

Я не спрашиваю, что он имеет в виду. Мне кажется, я понимаю: у него больше нет табло.

К восьми группа уходит. Минджун собирает доски, ставит их в стойку, вытирает пол, потому что Хван требует, чтобы после младших «не было озера».

Хван запирает подсобку и бросает ему ключ.

— В четверг в шесть.

— Я знаю.

— И вот что, — добавляет Хван, глядя на него. — Я тебе платить не буду.

— Я не просил.

— Я знаю, что не просил. Все не просят. — Он натягивает куртку. — Я тебе скажу другое: если захочешь опять в воду — приходи в воскресенье утром. Там никого.

Минджун молчит.

— Ты меня слышал?

— Слышал.

— Вот и всё, — говорит Хван и уходит.

Мы остаёмся в бассейне вдвоём: я на трибуне, он у воды. Свет выключен наполовину, вода блестит, эхо стало длинным.

— Он тебе ключ оставил, — говорю я.

— Ага.

— Ты пойдёшь в воскресенье?

Минджун смотрит на воду.

— Не знаю.

— Ты всегда так говоришь.

— Знаю.

Он подходит к дорожке, садится на корточки и опускает руку в воду — просто кисть, до запястья. Сидит так секунд десять.

— Холодная, — говорит он.

— Июнь.

— Всё равно холодная.

Он вынимает руку, вытирает о штаны, встаёт. И я вижу, как он смотрит на бассейн напоследок — не как на потерянное, а как на живое.

— Пошли, — говорит он. — Тебя мать ждёт.

— Не ждёт. Она в одиннадцать придёт.

— Тогда бабушка.

— Бабушка смотрит сериал.

— Тогда Монги.

Я смеюсь.

По дороге к остановке он молчит, и это нормальное молчание — не то, которое надо заполнять.

Потом говорит:

— Он сказал «приходи в воскресенье».

— И?

— Я не плавал два года. Совсем.

— Ты боишься?

— Нет, — говорит он. — Я не боюсь воды. Я боюсь, что зайду и пойму, что не могу.

Мы доходим до остановки. Автобус идёт через семь минут, и всё это время он стоит рядом, не уходит.

— Ты не обязан провожать, — говорю я.

— Я знаю.

— Свидетелей нет.

Он кивает и остаётся.

— Минджун.

— Что?

— Ты не сказал Хвану ни «да», ни «нет». Но ты уже решил.

Он смотрит на меня.

— Как ты поняла?

— По руке, — говорю я. — Ты, когда решил, держишь её иначе.

Дома я проявляю плёнку.

Мокрые кадры, плохой свет, блики. Маленький с лицом в воде. Хван с секундомером. Минхо, который смотрит в пол. И один кадр, который я сделала случайно: Минджун у воды, рука опущена в бассейн, лицо спокойное — такое, какого я не видела у него ни в школе, ни на крыше.

Я вешаю его на верёвку в лаборатории, между чужими снимками.

Со Сонджэ заходит, пока я развешиваю.

— Уже? — говорит он.

— Что «уже»?

— Ты вошла в дверь в среду. Сегодня четверг. Обычно люди месяц ходят мимо.

Он смотрит на верёвку с моими кадрами — мокрые мальчики, тренер, бортик.

— Вот этот, — говорит он и показывает на кадр, где Минджун опускает руку в воду. — Этот оставь.

— Почему?

— Потому что здесь человек не позирует и не прячется. — Он поправляет очки. — Таких кадров нужно пять. Остальное уйдёт.

Он уходит, и я остаюсь одна, в красном свете, с верёвкой чужих лиц.

В субботу утром я прихожу в пекарню, и Суён даёт мне противни.

— Вчера звонили из школы, — говорит она.

— Кому?

— Тебе. Не тебе — мне. Спрашивали, работаешь ли у меня Ким Наён.

— И что вы сказали?

— Сказала, что работаешь. — Она вытирает руки. — Они спрашивали, не мешает ли это учёбе.

— И?

— Я сказала, что если бы мешало, ты бы уже не работала: не приходила бы вовремя и делала бы ошибки. Ты не делаешь.

— Спасибо.

— Не за что. — Она берёт противень. — Но кто-то у вас в школе сильно интересуется твоей жизнью. Это я тебе просто говорю.

Глава 16. Один зонт Правило №10. Не целоваться.

— У тебя зонта нет, — говорю я.

— Есть.

— Где?

— В рюкзаке. Но он сломан.

Дождь идёт с обеда, ровный, июньский, без грома. Такой дождь не пугает — он просто занимает всё место, где было сухо.

Мы стоим под козырьком школьного корпуса. Мимо бегут младшие, кто-то прыгает через лужу, кто-то уже насквозь. У меня зонт есть — большой, чёрный, купленный в прошлом году на рынке за восемь тысяч, когда мать сказала, что мне нужен «нормальный», а не тот, который складывается в ладонь.

Я открываю его и говорю:

— Пошли.

Она смотрит на зонт, потом на меня.

— Он один.

— Он большой.

— Он один, — повторяет она. — Ты что, не видишь?

— Пошли, — говорю я. — Я и так мокрый.

Это правда: пока я ждал её, я стоял у края козырька, и левое плечо уже намокло.

Она заходит под зонт.

Мы идём к остановке.

Наши шаги не совпадают. Она идёт быстро, я медленнее — из-за плеча, и потому что не хочу наступать ей на пятки. Из-за этого зонт постоянно съезжает: то над ней, то между нами.

— Дай, — говорит она и берёт ручку.

Теперь зонт над ней, а я вне зонта. Она замечает.

— Ты мокнешь.

— Немного.

— Ты мокнешь справа. У тебя правое плечо мокрое.

— Оно и так всегда мокрое, — говорю я. — Я его не чувствую.

— Это плохо.

— Это удобно.

Она молчит и перекладывает зонт так, чтобы он был над нами обоими. Теперь наши плечи соприкасаются, и мы идём медленно, потому что иначе не получается: под одним зонтом нельзя идти быстро, если не хочешь толкаться.

Я не жалуюсь.