— Что сразу?

— Всё, — говорит она. — Родители, оценки, совет этот дурацкий. Я хотела хотя бы одну вещь в жизни решить сама. Решила. Получилось плохо.

Я держу её за плечо и не знаю, что делать. Я умею починить, принести, дождаться. Я не умею утешать словами.

И в этот момент дверь в конце коридора открывается.

Наён.

Она стоит в дверях с рюкзаком на одном плече. Смотрит секунду — ровно столько, чтобы увидеть: коридор, два стула через один, моя рука на плече у Чэён, её лицо.

Потом разворачивается и уходит.

— Наён! — говорю я.

Дверь закрывается.

Я догоняю её на улице.

— Наён, подожди.

— Я иду в корпус.

— Подожди одну секунду.

Она останавливается. Не оборачивается.

— Ты неправильно поняла.

— Я всё правильно поняла, — говорит она ровно. — Вы сидели в коридоре.

— Она мне сказала, что я ей нравлюсь. Я ответил «нет».

— Ага.

— Наён.

— Что? — Она наконец оборачивается. Лицо у неё спокойное, и это хуже всего: я знаю, как выглядит её лицо, когда ей не всё равно, и это не оно. — Что ты хочешь, чтобы я сказала?

— Ничего.

— Отлично.

Она идёт дальше. Я стою на улице, в пиджаке, без куртки.

Я мог бы сказать: «Ты мой человек». Я мог бы сказать: «Я тебя вижу». Я мог бы сказать что угодно из тех фраз, которые говорят в таких случаях.

Я не говорю ничего, потому что у нас правило номер девять, а оно как раз про это, и я не знаю, сказать сейчас — или это будет выглядеть как оправдание после того, что она увидела.

В корпусе девочки в одном крыле, мальчики в другом. В нашем номере четверо: я, Тэхо, ещё двое из 2-3. Тэхо уже спит, остальные играют в телефоны.

Я лежу на кровати и слушаю, как Тэхо сопит.

Один. Два. Три.

Чем это было? Я ответил честно. Я не сделал ничего плохого.

Четыре.

Плохого не сделал. А она ушла.

Пять.

Я беру телефон и пишу: «Она мне сказала, что я ей нравлюсь. Я ответил нет. Она плакала. Я держал её за плечо».

Отправляю.

Экран: прочитано — в 23:41. Ответа нет.

Шесть. Семь.

В 23:58 приходит сообщение:

Наён (23:58): Я знаю.

Наён (23:58): Спи.

Больше ничего.

Я лежу и думаю: если она знает, то почему ушла? Если она знает, то почему не ответила сразу? Если она знает — значит, всё в порядке, и я могу спать.

Восемь.

Девять.

Я не сплю. И я впервые в жизни не понимаю, что сделал не так, хотя почти уверен, что сделал.

Утром мы едем домой.

В автобусе 2-3 я сижу у окна; Наён едет в другом автобусе, и это первый день за полгода, когда я не вижу её вообще. Чэён дремлет через два ряда.

Тэхо ест чипсы и говорит:

— Ты чего вчера?

— Ничего.

— Ага. — Он смотрит на меня. — Ты вчера так сидел, как будто тебя побили.

— Не побили.

— Ну ладно.

Он предлагает мне чипсы. Я беру. Обычные.

В школе всё как всегда.

Суджин поднимает глаза от телефона и говорит:

— Ты чего?

— Ничего.

— Ты не в порядке.

— Я в порядке.

— Ага, — говорит она и больше не спрашивает, потому что она умнее, чем кажется.

На перемене ко мне подходит Чэён.

— Я не буду ничего рассказывать, — говорит она.

— Что?

— Никому. — Она смотрит прямо. — Ты не обязан ничего объяснять. Я просто хотела, чтобы ты знал.

Она уходит. Я стою в коридоре и думаю, что она единственная в этой школе, кто после отказа ведёт себя как человек.

Глава 25. Правило восемь Правило №8. Не ревновать.

После Кёнджу мы не разговариваем восемь дней.

Не ссоримся — просто не разговариваем. Я прихожу к воротам в двадцать пять, он стоит с кофе; я беру стакан, говорю «спасибо», и мы идём. На переменах я сижу с Суджин, он — с Тэхо. В библиотеке мы больше не сидим: я говорю, что у меня проект, он говорит «ладно».

Он пишет вечером: «Как дела». Я отвечаю: «Нормально». Он пишет: «Что-то случилось?» Я отвечаю: «Нет».

Восемь дней. Я считаю их, как он считает дорожки.

Бабушка замечает на третий день.

— Ты чего не ешь?

— Ем.

— Ты ешь как на работе. — Она садится напротив. — Поссорились?

— С кем?

— С мальчиком.

— Мы не ссорились.

— Тогда почему ты в куртке ходишь?

— Холодно.

— Холодно, — соглашается бабушка. — И куртка не его.

Она права: куртку я вернула в тот же вечер. Но бабушка всё знает раньше, чем я успеваю соврать.

В эти дни я узнаю про нашу «пару» много нового. В столовой есть места, которые считаются «нашими», — теперь я сажусь в другое, и Суджин спрашивает почему. Второй стол у окна в библиотеке занят кем-то другим, и это почему-то неприятно. Тэхо при встрече делает вид, что не знает, здороваться нам или нет, и в итоге кивает мне дважды. А Хэрин за эти восемь дней не сделала ничего — и это самое подозрительное.

На четвёртый день мы оказываемся в библиотеке одновременно.

Я прихожу за книгой по литературе, он сидит за вторым столом у окна — на нашем месте. Рядом Тэхо, который что-то ему рассказывает.

Я вижу это через стеллаж: две головы над одним учебником.

Я могла бы подойти. По контракту даже обязана: мы пара, и в библиотеке свидетели.

Я не подхожу. Беру книгу, иду к выходу — и на выходе понимаю, что он видел меня. Он смотрел в мою сторону всё это время и не окликнул.

Значит, правило работает. Только не так, как я думала: не мы играем для них, а они смотрят, как мы не играем.

И всё это время у меня в голове один и тот же коридор: стулья через один, окно, его рука на её плече, её мокрое лицо. Я знаю, что он сказал «нет». Я знаю это точно — он написал мне в тот же вечер, и я даже ответила «я знаю».

Так в чём тогда дело?

Дело в правиле номер восемь: не ревновать.

Я его придумала. Я его записала. Я объяснила ему: «Ревность — это когда ты считаешь, что имеешь право на человека, а ты не имеешь». Он кивнул тогда и сказал, что это разумно.

А теперь у меня внутри всё горит, и я не имею права даже сказать об этом, потому что я — автор правила. Если я скажу «мне было больно смотреть», он ответит: «Но у нас же контракт». И будет прав. И я окажусь тем человеком, который придумал правило, чтобы самому же его нарушить.

Поэтому я молчу восемь дней.

На девятый день тетрадь.

Я ношу её с собой с марта — обычная тетрадь в клетку, двенадцать пунктов на первой странице, дальше пусто. Она лежит в рюкзаке, во внутреннем кармане, чтобы не мялась.

На биологии я достаю её, чтобы записать задание, и Суджин видит.

— Это что? — спрашивает она шёпотом.

— Ничего.

— Это то самое?

— Да.

— Покажи.

— Нет.

Она всё равно смотрит через плечо и успевает прочитать первые строки. Ничего не говорит, только откидывается на стуле и смотрит в потолок.

Мы не единственные, кто слышал. Из первого ряда Битна обернулась на «это то самое?» — и отвернулась, когда я подняла глаза. Больше никто не смотрел. Я запомнила почему-то именно это.

— Ты знаешь, что ты дура? — говорит она.

— Знаю.

— Нет, ты не знаешь. — Она наклоняется. — Ты придумала правила, чтобы не бояться. А теперь боишься правил. Это разные вещи, Наён.

— Это одно и то же.

— Это не одно и то же. — Она отворачивается к доске. — Ладно. Не буду. Ты всё равно сделаешь по-своему.

— Суджин.

— Что.

— А если я скажу ему?

— Скажешь что?

— Ну. — Я смотрю в парту. — Всё.

Она долго молчит.

— Тогда будет по-настоящему, — говорит она. — А по-настоящему — это страшно, да.

— Да.

— Ну вот.

Больше мы к этому не возвращаемся.

После уроков я выхожу во двор — и он там.

Стоит у ворот, руки в карманах, ветер октябрьский, листья по асфальту. Он не с кофе. Просто стоит и ждёт.