Мы идём к воротам. На улице сентябрь, тепло, клёны начали желтеть с одного края, и все говорят про фестиваль.

— Что делать? — спрашиваю я.

Наён думает.

— Сделаем без музыки, — говорит она. — И без света.

— Как?

— Не знаю. — Она пожимает плечом. — Но если мы отменим номер, то она выиграла. А если мы выйдем без музыки и получится плохо, то она выиграла иначе. Значит, надо выйти так, чтобы получилось.

— Как?

— Пока не знаю, — повторяет она. — Но это моё дело. Ты не обязан всё решать за меня.

Я останавливаюсь.

— Я не решаю за тебя.

— Ты только что ходил к завучу, — говорит она спокойно. — Не спросив.

— Я хотел помочь.

— Я знаю, что ты хотел помочь. — Она смотрит на меня. — Но у нас правило: не врать друг другу. Ты не соврал. Ты просто сделал.

Мы стоим у ворот. Я не знаю, что сказать, потому что она права.

— В следующий раз спроси, — говорит она. — Это всё, о чём я прошу.

Она уходит. Я остаюсь у ворот с ощущением, что у меня только что забрали что-то, что я считал своим правом.

Вечером я лежу и считаю.

Одна. Две. Три.

Я думал, что помочь — это сделать. Всю жизнь я делал: варил суп, носил продукты, чинил, договаривался. Никто не спрашивал, нравится ли это — и я не спрашивал.

Четыре.

Оказывается, можно хотеть помочь и всё равно сделать не так.

Пять. Шесть.

А номер всё равно надо спасать. Без музыки, без света, с Хэрин в первом ряду.

Глава 21. Сцена Правило №4. Встречи — в людных местах, не дольше двух часов.

Фестиваль начинается в час дня и занимает весь двор.

Наш класс ставит палатку с «пунсик»: ттокпокки, кимбап, лимонад. Суджин варит ттокпокки на переносной плитке и торгует, стоя в фартуке.

— Пятьсот за порцию, — орёт она. — Три порции — тысяча восемьсот.

— Это дороже, чем три по пятьсот.

— Это скидка, — говорит она. — Ты не понимаешь скидок.

Тэхо стоит рядом и ест бесплатно, потому что «он партнёр».

К двум часам у нас выручка сорок тысяч, и это больше, чем у 2-4 с их гаданием.

— Мы лучшие, — говорит Суджин.

— Это фестиваль.

— Мы лучшие на фестивале.

Классы ставят палатки, продают еду, играют в игры, у кого-то аппарат для сахарной ваты, у кого-то самодельный тир. Пахнет жареным тестом и пылью. Громкоговоритель повторяет одно и то же: «Через двадцать минут — выступление 2-3 в актовом зале».

Номер 2-3, в котором мы с Минджуном, — четвёртый.

Перед нами выступают 2-1 с танцем, 2-5 с песней и кто-то из младших с фокусами. Мы смотрим из-за кулис, в щель между занавесом.

— У 2-1 неплохо, — говорит Суджин.

— У них свет.

— У них свет и музыка.

— Мы в пролёте, да? — спрашивает Тэхо.

— Мы не в пролёте, — говорю я. — Мы в другом.

Тэхо смотрит на чипсы, потом говорит:

— Ладно. Я всё равно буду хлопать.

Мы стоим за кулисами, в тесном закутке, где лежат стопки стульев и стоит тот самый проектор, который «не работает».

— Он работает, — говорю я. — Просто кабель дохлый.

Я держу в руках свой телефон и моток провода.

— Ты уверена?

— Нет. — Я смотрю на сцену. — Но если не выйдем, она выиграла.

Хэрин в первом ряду, конечно. Она сидит с родительским комитетом — там три женщины в хороших пиджаках, и одна из них, я понимаю, её мать.

Мы выходим.

Зал полный: наш класс, параллельный, младшие, родители, учителя. Свет — только общий, лампы в зале, потому что сцена обесточена.

Сценарий был такой: сценка про школу, в конце — песня, музыка с флешки, свет гаснет, выходит кадр на проекторе.

Флешка пустая. Свет не гаснет. Проектор мигает.

Мы стоим на сцене вдвоём, и зал смотрит.

Мы на сцене, в самом людном месте школы, и нас видят все. По правилу это самая честная встреча за год.

Первые пять секунд — тишина, и в этой тишине я слышу, как кто-то в третьем ряду говорит: «Ну всё, провал». Это голос Джунёна.

И тогда я делаю то, чего мы не репетировали.

Я поднимаю камеру и снимаю зал.

Не сцену, не себя, не партнёра — зал. Людей. Тех, кто сидит и ждёт, когда мы провалимся. Вспышка — раз, другой, третий. Зал пригибается, кто-то смеётся.

Между кадрами я говорю в микрофон:

— Это фестиваль. Мы должны были спеть. Музыки нет.

Пауза.

— Поэтому мы сделаем другое.

Я киваю Минджуну.

Он стоит секунду — и начинает петь.

Без музыки. Просто голосом, в микрофон, в полном зале, где слышно каждый вдох.

Я не знала, что он умеет петь. Я вообще не знала, что у него есть голос. Он поёт песню, которую мы не репетировали, — что-то старое, из тех, что слушают матери на кухне, — низко, ровно, без всякого желания понравиться.

А я в это время подключаю телефон к проектору: кадры я заранее пересняла на него с отпечатков.

Дохлый кабель дёргается, контакт ловится с третьего раза — и на стену за нашей спиной падает кадр.

Первый: уборщица школы, тётя Пак, с тележкой. Она сидит в третьем ряду, я знаю, что она пришла, потому что Со Сонджэ её позвал.

Второй: водитель автобуса, который везёт нас домой.

Третий: продавец из круглосуточного.

Четвёртый: Хван с секундомером.

Пятый: Маленький, который опускает лицо в воду.

Шестой: женщина на автобусной остановке — та, которая стояла с нами под зонтом.

Седьмой: старик у школьного забора.

Я успеваю подумать, что это плохо: не по сценарию, слишком быстро, кадры идут без подписей, никто не понимает, что это.

А потом понимаю, что понимают.

Зал сначала смеётся — потому что это школа, потому что это знакомые лица, потому что смешно, когда уборщицу показывают на экране.

Потом перестаёт.

Я не знаю, в какой момент это происходит. Минджун поёт, кадры идут один за другим — люди, на которых никто не смотрит: старик у забора, женщина на остановке, мальчик с последней парты, — и зал затихает так, что становится слышно вентиляцию.

На последнем кадре — зал.

Тот самый, в котором мы только что стояли, снятый со сцены: ряды, лица, свет. Все видят себя.

Минджун заканчивает петь.

Пауза — длиной в один вдох.

Потом зал взрывается.

Я не помню, как мы ушли со сцены.

Помню, что кричали не только наши: старшие, младшие, кто-то из родителей встал. Помню, что Суджин прыгала на месте, а Тэхо махал пачкой чипсов, как флагом. Помню, что Хэрин из первого ряда хлопала — ровно, в такт, как метроном, — потому что не хлопать было нельзя.

Рядом с ней сидела её мать. Я знаю, что это мать: они одинаково одеты и одинаково хлопают. Только мать смотрела не на сцену — в телефон — и хлопала, не поднимая глаз, ровно там, где хлопали все.

За кулисами нас встретил Со Сонджэ.

Он не сказал «молодцы». Он сказал:

— Кто вам разрешил менять номер?

— Никто.

— Понятно. — Он смотрел на нас секунды три. — Я ничего не видел. У меня был чай.

И ушёл.

Мы сидим на подоконнике в коридоре, за кулисами, и я всё ещё держу камеру.

— Ты пел, — говорю я.

— Ага.

— Ты никогда не говорил, что умеешь.

— Ты никогда не спрашивала.

Руки у меня дрожат, и я это замечаю только сейчас. Я снимаю камеру с шеи и кладу на колени.

— Кто тебя научил? — спрашиваю я.

— Никто. — Он смотрит в коридор. — Я пел в больнице. Там нельзя было выходить, и я пел, чтобы не считать.

— Что не считать?

— Дни. — Он пожимает плечом. — Если считать, сходишь с ума.

Мы сидим. Из зала доносится следующий номер, кто-то фальшивит на флейте.

— Минджун.

— Что?

— Спасибо.

— Это по делу, — говорит он, и мы оба смеёмся, потому что это уже наша шутка.

Вечером класс отмечает фестиваль в норэбане.