Прочитано — 18:25. Ответа нет.

Я (18:40): Я не понял, что мне с этим делать.

Прочитано — 18:41.

В 19:10 приходит ответ.

Наён (19:10): Ничего. Забудь.

Две секунды на ответ. Восемь часов я держал тетрадь в кармане и думал, что скажу, а она написала «забудь» через двадцать девять минут после того, как прочитала.

Я пишу: «Не забуду». Стираю.

Пишу: «Я иду к тебе». Стираю.

Пишу: «Она мне никто. Ты мой человек». Стираю — потому что это фраза из другого разговора, и здесь она будет выглядеть как торговля.

Остаётся пустое поле.

Я убираю телефон.

Ночью я достаю тетрадь.

Двенадцать пунктов, двенадцатый — мой. Я читаю его два раза.

Правило одиннадцать: «Расходимся в последний день учебного года. Красиво, по обоюдному согласию, без сцен».

Мы расстались не в последний день, не по обоюдному и не красиво. Значит, нарушено и это — хотя нарушать его я не должен был: правила писала она.

Я закрываю тетрадь и убираю её обратно в рюкзак — во внутренний карман, к себе.

В девять приходит Ханыль.

— Ты чего дома?

— А ты?

— Я у соседки была. — Она садится напротив. — Ты чего сидишь в темноте?

— Свет экономлю.

— Врёшь.

Она включает лампу и садится на кровать.

— Это из-за неё?

— Из-за кого?

— Ты знаешь.

Я молчу.

— Дурак, — говорит Ханыль спокойно. — Она нормальная. Она мне написала, что у неё смена и она не может прийти на день рождения. Она помнит, что у меня день рождения.

— Это ничего не значит.

— Это всё значит, — говорит Ханыль и уходит к себе.

У неё одиннадцать лет, и она умнее меня процентов на сорок.

Ночью я ложусь на спину и считаю.

Одна. Две. Три. Четыре.

Правило одиннадцать: «Расходимся в последний день учебного года. Красиво, по обоюдному согласию, без сцен».

Сегодня октябрь. До февраля четыре месяца, и мы расстались не по обоюдному и некрасиво, а во дворе, на ветру, из-за коридора, в котором я держал за плечо человека, которому сказал «нет».

Пять. Шесть.

Я подождал. Она не вернулась. Я тоже не пошёл.

Семь. Восемь.

Утром я прихожу к воротам в восемь пятнадцать.

Я стою там двадцать минут, как стоял полгода. Автомат у станции варит быстро и невкусно; я беру два стакана, один с сахаром, один без.

Наён приходит в двадцать пять.

Она проходит мимо меня, как мимо стены. Не здоровается. Не смотрит.

Я стою с двумя стаканами. Свой, с сахаром, я выпиваю первым. Второй — без сахара — остывает в руке.

Я пробую второй. Горький. Не люблю такой.

Но выбрасывать жалко.

Я допиваю его и иду в класс.

В классе всё как всегда: Тэхо с чипсами, половина спит, кто-то переписывает домашку.

Тэхо смотрит на меня, потом в сторону двери, потом опять на меня — и ничего не говорит.

Тэхо предлагает чипсы.

— Со сметаной, — говорит он.

— Ага.

— Ты вчера не отвечал.

— Телефон сел.

— Ну да, — говорит он и больше не спрашивает.

На литературе Со Сонджэ спрашивает меня про «маленького человека», и я отвечаю: «Не знаю». Первый раз за полгода.

Он поднимает глаза и говорит:

— Хорошо. Садись.

И больше в этот день ко мне не подходит — не потому, что обиделся, а потому, что понял.

Глава 27. Утечка Правило №6. Никто не узнаёт правду. Никто.

В понедельник Битна всю большую перемену просидела рядом с Суджин. Она умеет это делать: сесть так, будто вы давно дружите, и спрашивать как человек. Суджин смеялась — от внимания Битны у неё всегда выходит немного заливисто.

Я видела это со своего места и не придала значения. Ещё одна вещь, которую я вспомнила только в среду.

Утром в среду в общий чат класса приходит девять фотографий.

Я вижу их на перемене, в туалете, за закрытой дверью. Я открываю чат и сначала не понимаю, что это: страницы тетради в клетку, снятые сверху, на чьём-то столе, при дневном свете. Почерк мой — мелкий, ровный, с нажимом в конце строчки.

1. Не влюбляться. Совсем. Даже в шутку.

2. Руки — только при свидетелях.

3. Сообщения — только по делу…

Двенадцать пунктов. Седьмая фотография — крупным планом: пункт первый, обведённый, с подписью от Хэрин:

Ребята, это историческое. Наша пара аутсайдеров всё придумала ещё в марте. Читайте, тут двенадцать правил. Особенно первое.

Комментарии идут потоком. Я читаю их все, как в марте.

«Это что, шутка?» — «Так они не вместе?» — «Они и не были» — «Я так и знал» — «А я думала, она нормальная» — «Двенадцать правил, вы серьёзно?» — «Пункт десять 😂» — «Кто-то вообще видел, как они целовались?» — «Они даже не держались за руки» — «Минджун вообще-то нормальный, это она придумала» — «Конечно она, он бы до такого не додумался».

Среди них мелькнул и вопрос «а кто это снял?». На него никто не ответил — ни в среду, ни позже.

Девятнадцать человек. Потом двадцать шесть.

Я стою в туалете и держу телефон двумя руками, чтобы не трясло.

Потом делаю то, чего не делала никогда: пишу в общий чат.

Я (10:14): Это мои правила. Минджун тут ни при чём. Он согласился, потому что я попросила.

Отправляю.

Ответ приходит через минуту: смайлик. Ещё один. Кто-то пишет «ну да, конечно». Кто-то — «героиня». Три сообщения удаляются — видимо, кто-то успел написать и стёр.

Я убираю телефон и умываюсь холодной водой, потому что горячую у нас опять отключили, и это единственное, что я могу сделать с лицом.

На большой перемене меня находит Суджин.

Она белая. Не «испуганная» — белая, как бумага.

— Наён.

— Я видела.

— Наён, я…

— Что ты?

Она открывает рот и закрывает. Потом говорит:

— Я в понедельник сидела с Битной. Она спросила, что у вас. Ну, после Кёнджу, после всего. И я сказала, что у вас не так всё просто. Что у вас… — Суджин смотрит в пол. — Что у вас был договор.

— Зачем?

— Я не знаю зачем! — Она почти кричит. — Она спросила, я ответила, я не думала, что это куда-то пойдёт. Я думала, она спрашивает как человек.

— Битна никогда не спрашивает как человек.

— Я знаю. — Суджин вытирает лицо. — Я знаю.

Мы стоим в коридоре, мимо ходят люди, и половина оборачивается — на меня — и не отводит глаз.

— Тетрадь у Минджуна, — говорю я.

— Что?

— Тетрадь. Я её ему отдала во дворе. Она была у него.

— Значит…

— Значит, они её откуда-то взяли. — Я смотрю в телефон. — На фотографиях стол. Не парта. Стол, свет из окна.

Суджин молчит.

— Я не злюсь, — говорю я, хотя это неправда.

— Злись.

— Не могу. У меня нет сил.

— Ты меня ненавидишь? — спрашивает она.

— Нет.

— Должна.

— Я не умею, — говорю я. — Серьёзно. Я пыталась.

— Когда?

— В марте. Когда меня в первый раз назвали «дешёвой».

— И как?

— Не получилось. — Я пожимаю плечом. — Я потом три дня с ней здоровалась. Как нормальная.

Она смеётся — мокро, через нос — и вытирает лицо рукавом.

Она берёт меня за руку и держит. Никто из нас ничего не говорит.

Дальше день идёт как в тумане.

На литературе Со Сонджэ что-то рассказывает про Толстого, и класс делает вид, что слушает. За моей спиной кто-то шепчет: «Она реально это придумала». Я не оборачиваюсь.

После урока он задерживает меня у двери.

— Ким Наён.

— Да.

— Я не буду спрашивать, что это было, — говорит он тихо. — Но если тебе понадобится, чтобы кто-то взрослый сказал вслух, что это не про тебя, — зайди.

— Спасибо.

— И вот что. — Он поправляет галстук. — В девятнадцатом веке такое решили бы письмом. — Он кивает на телефон у меня в руке. — А сейчас это решается вот этим. И никто не выигрывает.

Он уходит. Я стою у двери ещё секунду.