Рынок в двух остановках от пекарни. Я знаю это место: там продают фрукты, там всегда пахнет рыбой и мокрым картоном.

В четверг в четыре я иду туда.

Я нахожу его сразу.

Разгрузочная площадка за рынком: три грузовика, тенты, поддоны. Народ работает в майках, некоторые — в перчатках, некоторые — без. Минджун в серой футболке, которая потемнела от пота, тащит коробку на плече — на левом, потому что правое он бережёт даже здесь, — и ставит её в штабель.

Я стою в тени за ограждением и смотрю.

Он не знает, что я здесь. Я вижу, как он выпрямляется, как делает движение плечом — вперёд-назад, — как разжимает и сжимает пальцы. Потом берёт следующую коробку.

Между коробками он пьёт из пластиковой бутылки. Вода в ней тёплая: я вижу, как он морщится.

Мне хочется уйти. Это странное чувство: я пришла, чтобы что-то сделать, а теперь понимаю, что любое моё действие здесь будет лишним. Он не звал. Он не сказал. Он не хочет, чтобы это видели.

Я всё равно остаюсь.

За ограждением, у фруктового лотка, стоит парень из 2-4 — тот самый, который в мае спрашивал меня, правда ли мы вместе.

Он смотрит на площадку и держит телефон на уровне груди. Пока не снимает — но держит.

Я подхожу к нему.

— Привет.

— О. Привет.

— Ты чего здесь?

— Апельсины. — Он показывает пакет. — А ты?

— Мимо шла.

Мы стоим. Он смотрит на грузовики, потом на меня, потом опять на грузовики.

— Это же Минджун, да? — говорит он.

— Да.

— Он тут работает?

— Да.

— Жёстко. — Он думает секунду. — Слушай, а он вообще…

— Не снимай, — говорю я.

Он смотрит на телефон, как будто забыл, что держит его в руке.

— Я не снимал.

— Я знаю. Не снимай.

— Ладно, — говорит он и убирает телефон в карман. — Я нормально. Я просто спросил.

Он уходит с апельсинами. Я возвращаюсь на своё место в тени и жду, пока Минджун освободится.

Он замечает меня, когда идёт за очередной коробкой.

Останавливается. Смотрит секунды три.

Потом подходит к ограждению — не сразу, а вытерев руки о штаны.

— Ты чего здесь?

— Мимо шла.

— Мимо рынка.

— Я живу в двух остановках.

— Ты никогда не ходишь этой дорогой.

— Сегодня пошла.

Он смотрит на пакет у меня в руке: вода, две бутылки, завёрнутые в мокрое полотенце, чтобы не нагрелись, и булочки из брака.

— Уходи, — говорит он.

— Нет.

— Наён.

— Нет.

Он вытирает лицо тыльной стороной ладони и говорит тише:

— Я не хочу, чтобы ты это видела.

— Я уже увидела.

— Тогда я не хочу, чтобы ты стояла и смотрела.

— Я не смотрю, — говорю я. — Я принесла воды.

— У меня есть вода.

— У тебя тёплая.

Он молчит. Из грузовика кричат: «Пак! Ты где?» — он оборачивается и машет рукой: сейчас.

— Пять минут, — говорит он.

Мы садимся на бордюр в тени между двумя поддонами.

Он пьёт холодную воду — сразу половину бутылки, — и я вижу, как у него ходит кадык. Потом вытирает рот и берёт булочку.

— Брак, — говорю я.

— Я понял.

— С корицей.

Он ест. Руки у него в мелких ссадинах, у левой ладони — свежая царапина, залитая чем-то бурым. Он не жалуется. Он вообще не говорит о том, как ему здесь.

— Сколько ты уже? — спрашиваю я.

— Две недели.

— Каждый день?

— Пять дней в неделю. По семь часов.

— Сколько платят?

— Семьдесят пять в день.

Я считаю: семьдесят пять на пять — триста семьдесят пять в неделю. Это больше, чем я зарабатываю в пекарне. Это, наверное, почти закрывает их долг за квартиру на месяц.

— Мог бы сказать, — говорю я.

— Зачем?

— Затем, что это твоя жизнь.

— Это не жизнь, — говорит он спокойно. — Это коробки. Разница в том, что коробки заканчиваются к шести.

Он откусывает ещё раз, смотрит в землю.

— Я не хочу, чтобы ты меня жалела, — говорит он вдруг.

— Я не жалею.

— Все жалеют. Мать жалеет. Соседка жалеет. Тётя в больнице жалела. Даже Минхо жалеет, когда смотрит.

— Я не жалею тебя, — говорю я. — Я тебя вижу. Это разные вещи.

Он поднимает голову.

Я не знаю, что он там ищет — в моём лице, — но он смотрит долго, дольше, чем нужно для ответа.

— В чём разница? — спрашивает он.

— Жалеть — это смотреть и думать: «бедный, как ему тяжело». Видеть — это знать: сколько ты таскаешь, сколько тебе платят, какое у тебя плечо. И всё равно приходят с холодной водой.

— Это жалость с водой.

— Это не жалость, — говорю я. — Это я.

Он молчит.

Потом говорит:

— Мне никто так не говорил.

— Что именно?

— Никто не говорил «я вижу». — Он смотрит на бутылку в руке. — Мать говорит «я всё понимаю». Соседка говорит «я всё видела». Врач сказал «я вас понимаю». Это всё другое.

— Другое, — соглашаюсь я.

— А ты почему не жалеешь?

— Потому что я работаю, — говорю я. — С шестнадцати лет. И я знаю, как это, когда думают, что ты бедная и потому добрая. Меня тоже жалели. Это хуже, чем когда смеются.

Он кивает.

Из грузовика снова кричат. Он встаёт, отряхивает штаны, забирает вторую бутылку — не открывает, убирает в карман.

— Ты придёшь ещё? — спрашивает он, не глядя.

— Не знаю.

— Приходи в субботу. В субботу смена короче.

— В субботу я работаю в пекарне до двух.

— Тогда в два.

— В два тридцать.

— В два.

— В два тридцать, — говорю я. — Мне ещё доехать.

— Хорошо. В два тридцать.

Он идёт к грузовику. Я остаюсь на бордюре, в тени, между двумя поддонами, и допиваю его тёплую воду из бутылки, потому что свою отдала.

Когда я ухожу с рынка, меня догоняет один из рабочих — мужчина лет пятидесяти, в кепке.

— Ты его девушка?

— А?

— Ну, пацан этот, Пак. Он нормальный. Работает как трактор.

— Мы вместе.

— Ага. — Он кивает. — Вы ему скажите, чтобы он коробки на правое плечо не брал. Он берёт на левое, а потом вот так делает.

Он показывает движение — руку вперёд-назад.

— Скажу.

— Скажите. А то он не слушает.

Дома я сажусь на пол под окном.

Мне не жалко. Совсем не жалко. Мне хотелось, чтобы это прекратилось — не потому, что он бедный или сломанный, а потому что он не должен таскать тяжести один.

Это не жалость. Жалость не идёт за холодной водой.

Вечером приходит сообщение.

Минджун (21:14): Спасибо за воду.

Я: Это по делу.

Минджун (21:15): Ага.

Минджун (21:16): В субботу в два тридцать.

Я: Я сказала в два тридцать.

Минджун (21:17): Я знаю. Я просто хотел написать «в субботу».

Я читаю это сообщение минуту, наверное. Потом убираю телефон.

Бабушка засыпает в кресле под телевизор — она всегда засыпает под новости. Я выключаю звук и сижу в тишине.

Мне хочется написать ему «я приду в субботу». Потом хочется написать «я буду приходить каждый вторник и четверг». Потом — «я хочу, чтобы ты не таскал коробки один». Все три фразы я стираю.

Остаётся то, что осталось: в два тридцать.

Я иду на кухню и пью кислый компот, потому что бабушка права: в жару надо пить.

Глава 18. Ночной Ханган Правило №8. Не ревновать.

Курицу приносит Суджин — целую, в двух коробках, с соусом и солёной редькой.

— Мне дали скидку, — объявляет она. — Потому что я красивая.

— Потому что ты взяла последнюю, — говорит Тэхо.

— Это одно и то же.

Мы сидим на газоне у Хангана, в восточной части, где фонари через каждые двадцать метров и почти нет людей. Август, одиннадцать вечера, вода чёрная, мост вдалеке светится, как ёлка. Ветер с реки: тёплый, но всё-таки ветер.

Нас пятеро: я, Наён, Суджин, Тэхо и Чэён.

Чэён пришла, потому что Суджин позвала — они теперь общаются, — и я весь вечер ловлю себя на том, что не знаю, как себя вести. Она сидит напротив, ест курицу и смеётся над Тэхо. С ней нормально. Просто я знаю то, чего не знают остальные: что она в прошлом году оставила в моём шкафчике бумажку с двумя словами и что я её не забрал.