— Почему море — это одиночество? — спрашивает он. — Написано «море». Значит, море.

— Потому что герой один, и он смотрит на воду.

— Он может смотреть на воду, и ему нормально.

— Ему не нормально. Он только что потерял брата.

— Тогда надо было написать «ему было плохо».

Я смеюсь, и на нас шикают из-за стеллажей.

— Ладно, — говорю я. — Тогда забудь про метафору. Ответь на другой вопрос: почему он не идёт домой?

Минджун думает долго — дольше, чем нужно для экзамена.

— Потому что дома надо быть сильным, — говорит он. — А у воды можно просто быть.

Я смотрю на него.

— Запиши это, — говорю я. — Вот прямо это.

— Это неправильный ответ.

— Это правильный ответ. Ты просто не знаешь, что его можно давать.

Он записывает. Мелко, ровно, как в учебнике.

На экзамене нас сажают по одному.

Математику пишут в понедельник. Сумки на первой парте, телефоны на столе у учителя, на парте только ручка и линейка.

Я решаю всё за сорок минут и потом сижу и проверяю, потому что выходить нельзя. Рядом девочка из 3-1 наклоняется к соседу — учительница видит это и не подходит.

После экзамена Суджин выходит бледная.

— Всё, — говорит она. — Я не решила шестую.

— Решила.

— Не решила.

— У тебя ответ минус три?

— Минус три.

— Значит, решила.

Она вдруг начинает смеяться.

— Я тебя люблю, — говорит она. — Ты знаешь об этом?

У окна стоит Син Юри со своим черновиком, и к ней идут сверяться: сначала двое из нашего класса, потом трое из 2-4. Она отвечает коротко, и никто не спорит — если Юри сказала «минус три», значит, минус три. К ней так во всех предметах: ей верят до ответа.

В пятницу нас видит Со Сонджэ.

Он заходит в библиотеку за книгой, видит нас за вторым столом — наши головы над одним учебником, — и не подходит. У выхода он говорит что-то библиотекарю, и та смеётся.

На следующем уроке литературы он читает вслух сочинение без имени. Про брата, море и человека, который не идёт домой, потому что дома надо быть сильным.

Класс слушает. Минджун смотрит в парту и держит ручку так, как держат её, когда готовы стереть всё до дырки.

— Хорошая работа, — говорит Со Сонджэ и складывает лист. — Оценка не важна. Это написано человеком.

После урока я нахожу Минджуна на площадке между третьим и четвёртым этажом — теперь это тоже наше место, не только крыша.

— Ты злился, — говорю я.

— Нет.

— Ты держал ручку, как будто хотел её сломать.

— Она у меня течёт.

— Вторая за месяц?

Он молчит.

— Почему ты злишься, когда у тебя получается?

— Потому что это не должно получаться, — говорит он. — Я не умею в это. Я умею считать. Меня учили считать, а не писать про море.

— Тогда почему получилось?

Он смотрит в окно. Во дворе младшие гоняют мяч, у кого-то слетает кроссовок, все смеются.

— Потому что я знаю, как это, — говорит он. — Про дом, где надо быть сильным.

Мы стоим ещё немного. Потом звенит звонок, и он идёт в класс, а я остаюсь на площадке, потому что у меня окно.

После уроков — смена.

Пэ Суён сегодня разговорчивая: у неё, оказывается, сын учился в нашей школе.

— Он тоже в мае с ума сходил, — говорит она, выкладывая булочки. — Не спал, пил вот эти свои банки. А потом сдал, поступил и сказал: «Мама, я не помню ни одного вопроса».

— И что?

— И ничего. Живой, работает. — Она вытирает руки. — Экзамен — это не жизнь, Наён. Это май.

Я киваю. Мне нравится, что она говорит это не как учительница, а как человек, который видел май четыре раза.

— Ты у нас девочка тихая, — говорит она вдруг. — Но с этой недели какая-то тёплая.

— Тёплая?

— Ходишь и улыбаешься. Из-за математики, что ли?

— Из-за математики.

Дома бабушка спрашивает:

— Как экзамен?

— Нормально.

— Нормально — это «пять»?

— Нормально — это «нормально».

— У нас в моё время за «нормально» давали три.

— У вас в твоё время и школы были другие.

— Школы были те же, — говорит бабушка. — Учителя были злее.

Бабушка смотрит на мои тетради.

— Ты чего в школу как на работу?

— Экзамены.

— Экзамены, — повторяет она. — У нас в моё время экзамены были раз в год. И то не у всех.

— У нас тоже.

— У вас каждый день.

Она садится напротив.

— Ты бы отдохнула.

— Потом.

— Когда «потом»?

— В июне.

— В июне будет другое «потом», — говорит бабушка. — Так и живут.

Она уходит, а я думаю, что она права, и всё равно продолжаю.

Дома мать спрашивает про экзамены — впервые за год.

— Как дела в школе?

— Нормально.

— Совсем нормально?

— Пять предметов нормально, математика хуже.

Она кивает и вытирает стол, хотя стол чистый.

— Хочешь репетитора?

Мы обе знаем ответ. Она спрашивает, потому что должна спросить, а я отвечаю, потому что должна ответить.

— Не хочу.

— Ну и правильно, — говорит она быстро. — Они всё равно ничего не дают.

Она уходит в ванную, и я слышу, как вода идёт дольше, чем нужно.

Вечером я открываю тетрадь, чтобы делать домашнее по математике.

На шестой задаче я останавливаюсь, беру ластик — и не стираю. Обвожу ошибку кружком, как делают учителя, и пишу сбоку: «проверить».

Потом сижу над этой мелочью минуту, наверное.

Мне нравится, что это не я придумала. Это его способ. Теперь и мой.

Глава 12. Бракованные булочки Правило №5. Подарки — не дороже пяти тысяч вон.

Фотомагазин на углу закрывается в восемь, и я успеваю за десять минут до закрытия.

Внутри пахнет пылью и чем-то химическим. На витрине — три плёночные камеры, все с ценниками, написанными от руки; одна, судя по цене, стоит как наш холодильник. Хозяин — мужчина в свитере, который, судя по всему, не выходил из этого магазина с девяностых, — поднимает голову.

— Ты ко мне первый раз, — говорит он.

— Да.

— Я тут двадцать два года. Плёнку берут всё реже. — Он вытирает руки о свитер. — Но берут.

— Плёнка?

— Да.

— Тридцать пятка?

— Да.

Он достаёт из-под стекла коробку. Я знаю, что ей нужна эта: она один раз говорила, что берёт только такую, потому что «другая даёт зелёный».

— Двенадцать тысяч.

Двенадцать тысяч вон — это больше, чем правило номер пять. Больше в два с половиной раза.

— А есть дешевле?

Он смотрит на меня так, как смотрят на человека, который пришёл в магазин за хлебом и спрашивает, нет ли хлеба подешевле.

— Есть китайская. Восемь. Но она даёт зелёный.

— Беру китайскую.

— Не советую.

— Беру.

Он пожимает плечами и даёт коробку. Я отдаю деньги, выхожу и стою под козырьком.

Восемь тысяч — тоже больше пяти. Правило нарушено в любом случае. Я думаю минуту, потом возвращаюсь и меняю китайскую на ту, которую она берёт.

Двенадцать тысяч. У меня остаётся три тысячи на неделю: проезд я уже оплатил, обед в школе бесплатный, и я ем дома.

Я кладу коробку во внутренний карман, туда, где раньше лежала тетрадь.

В пекарне горит свет и пахнет так, что у меня сжимается что-то под рёбрами.

Я не знал, что пекарня — это не про хлеб, а про запах. На улице его нет, он живёт только внутри: тёплый, дрожжевой, с корицей. Когда открываешь дверь, колокольчик звенит, и этот запах накрывает — и становится спокойно, как в детстве, которого я почти не помню.

Наён стоит за прилавком в фартуке, у неё на щеке мука. За стойкой — хозяйка: небольшая женщина лет пятидесяти с руками, которые явно работают больше, чем отдыхают.

— Здравствуйте, — говорит она, не спрашивая, кто я.

— Здравствуйте.

— Минджун, — говорит Наён. Это не вопрос и не представление. Она просто сообщает факт.