Минус, снег, фонари, машины. Суджин натягивает шапку и говорит:

— Ну что, мир?

— Мир.

— Я тебе не нравлюсь сейчас.

— Ты мне нравишься, — говорю я. — Просто теперь я знаю, что ты тоже человек, который может сделать плохо.

— Ого.

— Что?

— Это, кажется, называется «повзрослела». — Она фыркает. — Слушай, а давай без этого.

— Давай.

Мы идём к остановке. Она провожает меня до автобуса, как Минджун — но не как Минджун: болтая, размахивая руками, рассказывая про брата в кепке.

У автобуса она говорит:

— Наён.

— Что?

— Я не буду больше лезть. Но если ты к февралю ничего не сделаешь, я тебя ударю.

— Договорились.

— И ещё. — Она поправляет шапку. — Я тебя спрошу один раз, и больше не буду.

— Спрашивай.

— Ты не боишься, что он устанет ждать?

Я думаю.

— Боюсь.

— И что?

— И ничего, — говорю я. — Я всё равно ничего не сделаю первой. Я не умею.

— А он умеет, — говорит Суджин. — Он ждёт полгода.

— Он не ждёт. Он ходит в школу.

— Он ждёт, — говорит Суджин. — Просто ходит в школу, пока ждёт.

Я сажусь в автобус. Она стоит на остановке и машет рукой, пока автобус не уезжает.

Дома я думаю, что не простила её красиво. Я вообще не простила: где-то внутри осталось, что из-за неё весь класс читал мой почерк, и это останется, наверное, на год.

Но я и не выгнала её. Потому что ей семнадцать, и она боялась оказаться не в курсе, и это, если честно, самое обычное, что можно бояться в семнадцать.

Я оставила её рядом. Это не прощение и не дружба. Это, кажется, и есть «мир».

Глава 36. Автобусная остановка Правило №1. Не влюбляться. Совсем. Даже в шутку.

Первый настоящий снег идёт двадцать седьмого декабря, с обеда и до вечера.

Я прихожу к пекарне в половине восьмого и сажусь на остановку — ту самую, где в июне был дождь и один зонт. Скамейка холодная, навес в снегу, фонарь мигает раз в пять секунд, как часы. Через дорогу круглосуточный, в нём горит свет и сидит продавец с наушниками.

Я не звоню ей, не пишу. Я просто жду, потому что решил: если я что-то делаю, то только одно — прихожу первым и жду.

Смена кончается в восемь.

Снег идёт ровно, крупными хлопьями, и уже покрыл асфальт так, что шаги не слышно.

Продавец из круглосуточного выходит покурить под навес. Он в наушниках, как всегда, и не смотрит на меня.

— Долго сидишь, — говорит он, не вынимая наушник.

— Ага.

— Кого ждёшь?

— Девушку.

— А, — говорит он и уходит.

Он единственный человек за сегодня, который спросил прямо, и единственный, кому я ответил прямо.

Я достаю телефон. В нашем чате последнее — моё «Я не могу», декабрь. Я набираю «Я на остановке», стираю, потому что решил не писать.

Время идёт медленно, но идёт. За полчаса мимо проходят четыре автобуса, три собаки и один пьяный, который спросил, где вокзал. Я объяснил.

В восемь ноль пять дверь пекарни открывается.

Она выходит в куртке, с пакетом в руке — тёплый, у Суён всегда так: брак заворачивают в бумагу и дают домой, — и на секунду останавливается на крыльце, потому что увидела меня.

Потом идёт к остановке.

— Ты чего здесь?

— Тебя.

— Мы не договаривались.

— Не договаривались.

Она стоит передо мной, в снегу, и не садится. Я встаю.

— Я хочу тебе сказать одну вещь, — говорю я. — Не про контракт.

— Говори.

Я собирался репетировать. Я репетировал три дня, на работе, в автобусе, ночью, и каждый раз получалось гладко и неправильно. Поэтому говорю как есть.

— Я не буду тебя спасать, — говорю я. — Я знаю, что ты этого не просила. Я год думал, что если я что-то делаю, то меня выберут. И я делал: ходил к завучу, врал, собирался отдать скриншоты. Всё это было не про тебя. Это было про меня.

Она молчит.

— Я не умею говорить красиво, — продолжаю я. — Поэтому скажу коротко. Я не хочу быть тебе полезным. Я хочу быть рядом. Если надо — ничего не делать. Просто стоять на остановке и ждать. Я умею ждать.

— Я думал об этом всё лето, — говорю я. — Сначала думал, что это жалость. Потом — что это привычка. Потом понял, что привычка — это не хуже. Люди живут с привычками по сорок лет, и это называется семьёй.

— Ты это сейчас придумал?

— Нет. Я это придумал в августе, на разгрузке, когда таскал коробки. У меня было время.

Снег идёт ей на плечи. Она не стряхивает.

— И ещё одно, — говорю я. — Я не знаю, что будет в феврале. Но я не собираюсь расходиться в последний день учебного года. Ни красиво, ни как-то ещё. Я вообще не собираюсь расходиться.

— Это всё? — спрашивает она.

— Нет. — Я думаю. — Ещё одно. Ты в тот день во дворе сказала, что для тебя это перестало быть контрактом с весны. Я тогда промолчал, потому что не поверил.

— А сейчас?

— А сейчас я думаю, что ты не соврала. Я просто выбрал версию, которая не требовала ничего делать.

— Ты выбрал?

— Да. Я стоял во дворе с тетрадью и выбирал. И выбрал худшую.

И замолкаю.

Я не делаю ни шага. Я не беру её за руку. Я ничего не решаю за неё — впервые за год. Я стою и жду, что она скажет.

Она молчит долго — секунд десять, может, пятнадцать. Снег падает, фонарь мигает.

Потом говорит:

— Это не по правилам.

— Да.

— Первое правило.

— Первое правило, — соглашаюсь я.

Она смотрит на меня. И вдруг — я вижу это по лицу — она начинает улыбаться, криво, через нос, как умеет только она.

— Отменяется, — говорит она.

— Что?

— Первое правило. Пункт первый. — Она делает шаг ко мне, и снег летит с её капюшона. — Отменено.

Я не успеваю ничего сказать.

Она берёт меня за кисть — не за пальцы, как раньше, а за кисть, привычно, — и говорит:

— Ты правда три дня репетировал?

— Четыре.

— И как?

— Плохо.

— Очень плохо, — соглашается она. — Но сойдёт.

Мы стоим на остановке, и мимо проезжает автобус — тот, на котором она обычно едет, — и не останавливается, потому что мы не голосуем. Второй автобус проходит через семь минут, и тоже мимо.

— Ты домой? — спрашиваю я.

— Нет.

— А куда?

— Не знаю. — Она смотрит на пакет с хлебом. — У меня есть хлеб и два часа. Пойдём пешком?

Я снимаю рюкзак, достаю тетрадь из внутреннего кармана и отдаю ей.

— Держи. Правила писала ты.

Она берёт не сразу. Потом убирает тетрадь в рюкзак, к учебникам, и не открывает.

Мы идём пешком.

Мы идём по улице, где всё закрыто: пекарни, прачечная, магазин с вывеской «24» — он не круглосуточный, вывеска осталась от прошлых владельцев. Снег ложится на шапки, на плечи, на пакет с хлебом.

— Твой хлеб остынет, — говорю я.

— Он уже остыл.

— Тогда зачем несёшь?

— Суён сказала не выбрасывать.

Мы идём мимо рынка, где летом была разгрузка. Сейчас там пусто и закрыто, только тряпки на воротах.

— Тут ты таскал коробки, — говорит Наён.

— Тут.

— Ты тогда сказал, что не хочешь, чтобы я тебя жалела.

— Сказал.

— А я сказала, что вижу.

— Да.

Она останавливается и смотрит на закрытые ворота.

— Я тогда впервые поняла, что ты мне нужен, — говорит она. — Не как пара. Просто нужен.

— Я знаю.

— Откуда?

— Потому что я тогда впервые не соврал, — говорю я. — Ни тебе, ни себе.

— Минджун.

— Что?

— А в третьем году будет хуже?

— Будет.

— Экзамены.

— И экзамены.

— И что тогда?

— Тогда мы будем в разных классах и будем встречаться на переменах, — говорю я. — И это будет нормально.

— Нормально, — повторяет она. — Ты знаешь, что это моё любимое слово?

— Знаю.

— А твоё?

— Что?

— Твоё любимое слово.