Я пью. Кола тёплая и слишком сладкая.

— Слушай, — говорит Тэхо, глядя в экран. — Я знаю, что у тебя дома не очень. Мне Наён сказала. Ну, не сказала — она не говорит. Она один раз просто спросила, можно ли тебе оставаться после уроков.

— И?

— И я сказал, что можно. — Он пожимает плечами. — Ты не думай, я не лезу. Я просто говорю: если надо, у меня есть ноутбук, можно играть до двенадцати.

— Спасибо.

— Не за что. — Он делает глоток. — Я вообще-то тоже не очень. У меня отец полгода без работы. Просто я об этом не рассказываю, потому что зачем.

Он говорит это так же, как говорит про чипсы, и от этого становится легче.

Я отказываюсь. Меня зовут второй раз, третий.

Потом я всё-таки пою — тихо, без музыки, только для этой комнаты, где двадцать человек и ни одного свидетеля.

И когда я пою, я смотрю не в экран, а на неё.

Дома я ложусь и считаю, и счёт рассыпается.

Одна. Две. Три.

Правило девять: влюбился — скажи. Решает второй.

Я знаю, что должен сказать. Я знаю это так же точно, как знаю, сколько у нас осталось денег на квартиру.

Четыре. Пять.

Но если я скажу, что дальше? Она придумала эти правила, чтобы защититься. Первое — «не влюбляться», девятое — «скажи». Первое — щит, девятое — протокол на случай, если щит не выдержал.

Значит, если я скажу, я сломаю щит. И она останется без защиты, с человеком, у которого в конверте тридцать две тысячи, отец на кухне и рука, которая дрожит в закутке.

Шесть.

Я скажу. Я не знаю когда, но скажу.

Семь.

Восемь.

Звонит телефон. На экране — мать. Наверное, отец ушёл.

Беру.

— Он ушёл, — говорит она. — Сказал, что вернётся в пятницу.

— Ага.

— Он сказал, что нашёл работу.

— Он всегда говорит.

— Он всегда говорит, — соглашается мать. — Но сто пятьдесят он вернёт.

— Он не вернёт.

— Вернёт, — говорит она твёрдо. — Я ему сказала.

Я лежу и слушаю, как она дышит в трубку. Она не плачет, и я не плачу, и мы оба это знаем друг про друга — в этом вся наша семья.

— Мам.

— Что?

— Ничего. Спокойной ночи.

— Спокойной. — Пауза. — Завтра в школу иди. У тебя же фестиваль был?

— Был.

— Как?

— Нормально.

— Ну и хорошо.

Она отключается. Я кладу телефон на пол.

В коридоре ещё играет музыка.

Я лежу и вспоминаю закуток: стопки стульев, картонный домик с нарисованным солнцем, лампу, которая гудит, и её лицо в двух сантиметрах.

Я больше не смогу делать вид, что это про правило десять.

Правило десять: не целоваться.

Я его не нарушил. И это, оказывается, хуже, чем если бы нарушил.

Я выхожу на кухню. Мать сидит в кресле с чашкой.

— Ты чего так поздно?

— Норэбан.

— Ага. — Она в кресле, с чашкой. — Как фестиваль?

— Нормально.

— Мне соседка сказала, что тебя видели на сцене.

— Она тебе всё рассказывает.

— Она мне всё рассказывает, — соглашается мать. — Она говорит, ты пел.

— Пел.

Мать смотрит в чашку.

— Я в прошлом году тебя не узнаю, — говорит она. — Ты был как в воде. А сейчас — как вышел.

— Вышел.

— Ну, — говорит она. — Ладно.

Она уходит спать, а я остаюсь на кухне и думаю, что она впервые за год что-то про меня заметила.

Двенадцать правил, сто человек в зале, тридцать две тысячи в конверте и одна девушка, которая в закутке закрыла глаза.

Глава 23. Кёнджу Правило №1. Не влюбляться. Совсем. Даже в шутку.

Программа поездки не изменилась ни на строчку.

В прошлом году мы ехали тем же автобусом, тем же маршрутом, с теми же остановками: обед в придорожном ресторане, где суп подают раньше, чем садишься, экскурсия по старому городу, вечер в актовом зале бывшего городского училища, где наша школа снимает зал уже двенадцать лет.

Я узнаю всё: автобус, ресторан, лавочки, туалет с одной кабинкой и очередью в двадцать человек.

В прошлый раз я сидела одна, у окна, и всю дорогу держала рюкзак на коленях.

Сейчас рядом со мной Суджин — она едет в нашем автобусе, потому что мы из одного класса, — и всю дорогу ест крекеры и комментирует виды.

— Кёнджу, — говорит она. — Третий раз. Я тут была в пятом классе с родителями. Мы смотрели камни.

— Это исторические камни.

— Это были камни.

Она засыпает на моём плече через сорок минут.

Я не сплю. В окне узнаю места: вот поворот с заправкой, вот мост через реку, вот поля, которые в прошлом году были зелёные, а сейчас жёлтые.

В прошлом году на этом отрезке я думала, что умру от стыда. Сейчас я думаю, что не взяла запасную плёнку.

Такие вещи, кажется, и называются «год прошёл».

На остановке водитель объявляет двадцать минут, и все бегут в магазин. Я остаюсь в автобусе, потому что мне не надо ничего покупать: я взяла еду из дома, как всегда.

В 2-3 автобус другой, и Минджун там. Мы едем отдельно, и это странно: я привыкла, что он всегда где-то в двадцати метрах.

Отель у нас тот же: три этажа, ковры с узором, чайник в номере. Девочки в одном крыле, мальчики в другом. Ночью запрещено выходить, и все, конечно, выходят.

Вечером — актовый зал.

Тот же зал: сцена, тяжёлый занавес, стулья с номерами, деревянный пол, который скрипит, если идти по левой стороне. Гирлянда висит на том же месте. Вентиляция гудит так же.

Я вхожу — и мне становится нехорошо.

Не потому, что страшно. Потому что я вдруг понимаю: год назад я сидела здесь на перевёрнутом стуле в подсобке и считала вдохи, а сейчас вхожу через главный вход, и никто не оборачивается.

Программа вечера — выступления и «свободное время». Свободное время — это когда сто человек расходятся по коридорам, и никто не следит, кроме двух учителей у гардероба.

Я иду по коридору.

Подсобка на месте.

Дверь та же, ручка та же — с отломанным краем. Я стою перед ней секунды пять, потом открываю.

Внутри всё маленькое.

Вот это самое сильное впечатление: не «страшное», не «трогательное», а маленькое. Комната два на два метра — я её помню как большую, потому что год назад в ней было тесно от людей и звуков. Сейчас в ней стоят два стула, швабры, ведро, и всё это занимает место. Стена с потёками. Окно под потолком.

Я стою в дверях, и мимо меня в коридоре кто-то проходит, и я отступаю, и в этот момент слышу за спиной:

— Я так и думал, что ты здесь.

Минджун.

Он в рубашке, потому что на вечер все надели рубашки, и рубашка ему немного мала в плечах. Правую руку он держит в кармане, как всегда.

— Ты как меня нашёл?

— Ты не в зале. А ты никогда не в зале.

— А ты?

— Я тоже не в зале.

Он заходит внутрь. Комната становится ещё меньше: его рюкзак, его плечи, его шаги.

— Помнишь? — говорит он.

— Помню.

Он садится на перевёрнутый стул — на тот самый, — и я сажусь на второй. Только теперь мы сидим не в темноте: в коридоре горит свет, дверь открыта, и всё видно.

— Свет, — говорю я.

— Да. Всё видно.

— Тут ужасно.

— Ага.

— Я думала, тут красиво. Или хотя бы таинственно. А тут ведро.

— Тут ведро, — соглашается он.

— В прошлый раз я сюда пришла, потому что там смеялись, — говорю я. — Я стояла в коридоре, и они смеялись над мальчиком из параллельного, и я просто не засмеялась. И всё.

— И всё, — повторяет он.

— И этого хватило на год.

— Мне хватило того, что Минхо сделал вид, что не знает меня, — говорит Минджун. — Я тогда подумал: ладно. Значит, так.

— И ты не спорил.

— Я не спорил.

Он смотрит на ведро.

— Я и сейчас не спорю, — говорит он. — Просто теперь у меня есть человек, который спорит за меня.

— Я не спорю за тебя.

— Споришь. Ты сказала «не снимай» тому парню на рынке.

— Ты знал?