Хозяйка смотрит на меня секунду ровно, как смотрят на ценник.

— Пэ Суён, — говорит она. — Садись.

— Я не…

— Садись. У нас есть брак.

Она выкладывает на стол бумажный пакет: три булочки, одна с трещиной, две просто кривые.

— Это нельзя продавать, — объясняет Суён. — Но и выбросить нельзя. Ешь.

Я сажусь на высокий стул у окна. Булочка тёплая. Я ем и молчу, потому что не знаю, что здесь говорят.

Потом Наён показывает, как ставить булочки.

— Ближе к окну, — говорит она. — Свет делает их дороже.

— Это правда?

— Нет. Но берут чаще.

Она даёт мне противень, и я переношу его к витрине. Булочки пахнут так, что у меня кружится голова: я не ел с утра.

— Ты не ел, — говорит она.

— Ел.

— Ты не ел. — Она берёт одну и даёт мне. — Ешь. Это брак.

— Они ровные.

— Значит, будет брак по решению продавца.

Я ем. Суён из подсобки говорит:

— Это я слышала.

— И что? — спрашивает Наён.

— Ничего, — говорит Суён. — Правильно сделала.

— Ты её в школу провожаешь? — спрашивает Суён.

— Да.

— Хорошо. — Она вытирает стол. — А то она всё время одна.

— Я не одна, — говорит Наён.

— Одна, — говорит Суён спокойно. — Я год смотрю. Одна.

— Она в прошлом году два раза приходила с температурой, — говорит Суён уже из подсобки, но слышно хорошо. — Я говорю: иди домой. Она говорит: смена.

— Суён, — говорит Наён.

— Что «Суён». Это правда.

Она выходит с противнем и ставит его на стол.

— Ты, — говорит она мне, — если она заболеет, скажешь мне. Я её отпущу.

Пока Наён убирает, Суён разговаривает со мной.

— Ты в каком классе?

— Во втором.

— В третьем будешь?

— Буду.

— Значит, экзамены. — Она вытирает прилавок. — У сына моего тоже были. Он месяц не разговаривал.

— Почему?

— Потому что голова занята. — Она пожимает плечом. — Ты не думай, что это про тебя. Это у всех.

Она ставит передо мной ещё булочку — не из брака, а нормальную.

— Это не брак, — говорю я.

— Я знаю.

— Я не просил.

— Ты и не должен просить. — Она уходит в подсобку. — Ты просто ешь.

Мы остаёмся вдвоём.

Дверь звенит, и входит Суджин.

— О, — говорит она, увидев меня. — Я так и знала.

— Что ты знала?

— Что ты тут. Ты в последнее время всегда тут. — Она подходит к прилавку. — Мне три с корицей. И компот.

Наён откладывает булочки. Суджин расплачивается и садится за соседний столик — не с нами, а рядом, ровно на таком расстоянии, чтобы всё видеть и делать вид, что не смотрит.

— Вы не мешайте, — говорит она. — Я тут по делу.

— Какое у тебя дело?

— Ем.

Она ест и читает что-то в телефоне. Через пять минут уходит, а на столе остаётся компот, который она не открыла.

— Это она специально, — говорит Наён.

— Что?

— Компот. Она оставила его для тебя. У неё всегда так: делает вид, что забыла.

Я отдаю плёнку, когда она снимает фартук.

— Вот.

Наён смотрит на коробку. Потом на меня. Потом опять на коробку.

— Сколько она стоит?

— Не помню.

— Минджун.

— Двенадцать.

— Правило пять.

— Пять тысяч. Я знаю.

— То есть ты купил её, зная, что нарушаешь правило.

— Да.

— И ты думал, что я возьму?

— Нет. — Я засовываю руки в карманы. — Я думал, что ты откажешься, и тогда она будет лежать у меня.

Она молчит. Потом берёт коробку и убирает в рюкзак — быстро, чтобы не передумать.

— Я верну, — говорит она.

— Не вернёшь.

— Верну. У меня смена в субботу.

— Хорошо.

Мы оба знаем, что она не вернёт. И оба знаем, что я знаю.

Она запирает дверь, выключает витрину, и мы остаёмся в полупустой пекарне: только лампа над прилавком и свет от улицы.

— Ты не уходишь, — говорит она.

— Уже.

— Ты двадцать минут не уходишь.

— Я греюсь.

— Правило четыре. Людные места, не дольше двух часов.

— Тут нет людей.

— Тут вообще никого, — говорит она. — Это хуже всего.

Она садится на стул напротив, кладёт руки на стол. На её ладонях — следы от противня, тонкие красные полосы.

— Почему ты пришёл? — спрашивает она.

— Хотел отдать плёнку.

— Плёнку можно было отдать в школе.

Я не отвечаю. Потому что настоящий ответ плохой: я пришёл, потому что дома сегодня будет отец — он позвонил днём и сказал, что «заедет поговорить», впервые за четыре месяца, — и я не хочу быть там, когда он скажет «я всё решу».

— Я не хочу домой, — говорю я.

Наён не спрашивает почему. Она встаёт, включает чайник и ставит две кружки.

— У нас есть чай, — говорит она. — И ещё булочки. Но их нельзя, они на завтра.

— Мы возьмём по одной.

— Тогда завтра будет две недопродажи.

— Я заплачу.

— У тебя три тысячи на неделю, — говорит она, не оборачиваясь.

Я думаю, что она считает мои деньги лучше, чем я. Это неприятно, но это правда, и я впервые не злюсь, когда кто-то знает про меня такое.

Мы пьём чай и едим по булочке из тех, что на завтра.

— Что он тебе сказал? — спрашивает она, когда чай кончается.

— Кто?

— Ты понял кто.

— Сказал, что нашёл вариант. Работа на стройке в Пусане, у знакомого. Деньги хорошие. Мать согласна.

— А ты?

— Я не знаю.

— Это значит «пока не знаю» или «знаю, но не хочу говорить»?

— Это значит «пока не знаю».

Она кивает. Чайник щёлкает, в пекарне становится тихо.

— Слушай, — говорит она. — Если ты уедешь, всё сразу сломается.

— Я не собираюсь.

— Ты сказал «пока не знаю».

— Я всегда говорю «пока не знаю». Это не значит «да».

Мы сидим ещё полчаса. Я не смотрю на часы, а часы на стене громко тикают — единственный механизм в этой пекарне, который работает вслух.

Потом я встаю. Наён выключает лампу над прилавком, и мы выходим, и она запирает дверь.

— Правило четыре, — говорит она в темноте.

— Нарушено.

— Полностью. Четыре часа и пустая пекарня.

— Да.

— Ты сегодня какой-то, — говорит она.

— Какой?

— Как будто что-то считаешь.

— Считаю.

— Что?

— Всё. — Я думаю. — Смена стоит семьдесят пять тысяч. Квартира — четыреста сорок. Если работать пять дней, выйдет триста семьдесят пять за неделю.

— Ты считаешь вслух.

— Я всегда считаю.

— А зачем?

— Так тише.

Она смотрит на меня.

— У тебя правда всё хорошо?

— Да, — говорю я. — Я первый раз это говорю, и это правда.

Она идёт к автобусу. Я иду к метро.

По дороге она спрашивает:

— А если он всё-таки заберёт тебя в Пусан?

— Не заберёт.

— Почему?

— Потому что я не поеду.

Наён молчит.

— Ты сказал ему?

— Нет пока.

— Скажи, — говорит она. — Чем раньше, тем легче.

— Тебе легко?

— Мне нет, — говорит она. — Но я не про тебя. Я про себя: я не умею говорить «нет» первой.

Мы идём молча. Потом она говорит:

— У нас у обоих проблема с «нет». Только у тебя она с «да».

— Минджун.

— Что?

— Спасибо за плёнку.

— Она была не дороже пяти тысяч.

— Врун, — говорит она и уходит.

Дома я ложусь на спину, кладу руку на грудь и начинаю считать.

Одна. Две. Три.

Отец так и не приехал. Мать сказала, что позвонил и «не получилось», и легла раньше обычного, и я не знаю, что хуже: когда он приезжает или когда он не приезжает.

Я один раз спросил её, зачем она его ждёт. Она ответила: «Я не жду. Я просто не мешаю».

С тех пор я не спрашиваю.

Четыре. Пять.

Я думаю про пекарню. Про запах, который накрывает, когда открываешь дверь. Про Суён, которая сразу сказала «садись», и про то, что она год замечала, что Наён одна.

Шесть.

Дальше считать не пришлось.

Глава 13. Женщина из пекарни Правило №6. Никто не узнаёт правду. Никто.