Восемь.

Отец звонит в субботу, как обещал.

— Ну что, сын?

— Я не поеду.

Пауза.

— Почему?

— Потому что тут мать, Ханыль и школа.

— Сын, ты понимаешь, что такое деньги?

— Понимаю, — говорю я. — Ты за два года нашёл восемь работ. Ни одна не была в одном городе с нами.

Тишина. Потом он говорит:

— Кто тебе это сказал?

— Мать.

— Она не права.

— Она права, — говорю я и отключаюсь первым.

Это первый раз, когда я отключился первым.

Вечером я возвращаюсь к счёту.

Девять.

Десять.

В двенадцать приходит сообщение.

Наён (00:11): Я не злюсь.

Наён (00:11): Спи.

Я смотрю на экран.

Я (00:13): Я не могу.

Глава 31. Чэён приходит сама Правило №8. Не ревновать.

В декабре пекарня работает до восьми, и в четверг я закрываю одна.

Суён ушла в семь — у неё опять мать, — и оставила мне ключ и указание: «Витрину не выключай, пока не уйдёт последний. Люди в декабре ходят поздно».

Последний уходит в семь сорок. Я начинаю вытирать столы.

Колокольчик звенит в семь пятьдесят.

Я не поднимаю головы — я думаю, что это кто-то за хлебом, — и говорю:

— Мы закрываемся.

— Я знаю, — говорит Чэён. — Я к тебе.

Я поднимаю голову.

Она стоит у двери, в куртке, в шарфе, руки в карманах. У неё красные щёки — с холода, не от слёз.

Мы не разговаривали ни разу за два года. Мы здоровались в коридоре — кивком, как здороваются люди, которым нечего делить.

Я знаю про неё три вещи: она в 2-3, она в совете школы, она единственная, кто в прошлом году сказал Минджуну «здравствуй» после того, как все перестали.

Мне это говорил он сам — летом, на Хангане, в тот вечер, когда я потом всю дорогу молчала.

Я тогда подумала: зачем она это сделала. Теперь, кажется, понимаю: просто потому, что могла.

— Я на пять минут, — говорит она.

Я не сажаю её. Я не предлагаю чай. Я стою за прилавком с тряпкой в руках и говорю:

— Зачем ты пришла?

— Поговорить.

— О чём?

— О Кёнджу.

И вот здесь — я не знаю, откуда это берётся, — у меня внутри поднимается что-то горячее, и я говорю:

— Зачем ты пришла? Тебе мало?

Чэён не отвечает.

— Тебе мало, что ты сидела с ним в коридоре? — говорю я. — Тебе надо было ещё прийти сюда и рассказать?

— Я пришла не за этим.

— А за чем? Показать, что я выгляжу как дура? Что я полгода играла в отношения, а он в это время сидел с тобой в коридоре и держал тебя за плечо?

— Это было пять минут.

— Пять минут, — повторяю я. — Отлично. Значит, мне нужно было не уходить, а подождать шесть?

Я говорю это ровно, спокойно, почти вежливо — и каждое слово выходит острее, чем я хочу. Я слышу себя и не могу остановиться.

— Ты вообще знаешь, что было после? — говорю я. — Меня вызвали к завучу. Весь класс читал мой почерк. Мать пришла с работы в халате. А ты пришла сюда — зачем? Рассказать, что ты ни при чём?

Чэён молчит.

Она стоит и не защищается. Не говорит «я не виновата», не говорит «ты неправильно поняла», не говорит «я тоже человек». Она просто стоит, держит руки в карманах и слушает.

Это хуже всего. Если бы она спорила, я бы могла продолжать.

— Скажи что-нибудь, — говорю я.

— Хорошо, — говорит она. — Я пришла сказать, что он мне отказал.

— Я знаю.

— Ты знаешь от него.

— Да.

— А от меня не знаешь, — говорит Чэён. — Я пришла сказать это сама, чтобы ты не думала, что я пришла мстить.

— Мстить.

— Да. — Она наконец смотрит мне в глаза. — Я могла бы прийти и рассказать всем, что он держал меня за плечо. Могла бы сказать Суджин. Могла бы дождаться, пока вы разойдётесь, и потом подойти к нему. Я не сделала ничего из этого.

— Почему?

— Потому что это было бы подло, — говорит она. — А я не подлая. Я просто влюблённая.

Я стою с тряпкой.

Она уходит через минуту.

— Я не буду больше, — говорит она у двери. — Я просто хотела, чтобы ты знала: там ничего не было. Он отказал сразу. Он даже не думал.

— Зачем тебе это?

— Затем, что ты его не слушаешь, — говорит Чэён. — Он тебе написал дважды. Ты ответила «забудь».

— Откуда ты…

— Суджин рассказала. — Она открывает дверь, и колокольчик звенит. — Она тоже не знает, что с вами делать. Я, кажется, единственная, кто хоть что-то сделала.

Она выходит.

Я домываю последний стол и обнаруживаю, что вытираю его третий раз. Потом выключаю витрину, хотя Суён сказала не выключать: в декабре никто уже не придёт, все сидят дома.

Руки у меня холодные, хотя в пекарне тепло от печи.

Через десять минут возвращается Суён — она забыла ключи.

— Ты чего сидишь?

— Домываю.

— Стол уже вымыт.

— Значит, ещё раз.

Суён садится напротив.

— Кто приходил?

— Девочка из школы.

— Поговорили?

— Поговорили.

— Ну и хорошо, — говорит Суён. — А то ты в последний месяц как заведённая.

— Я не заведённая.

— Ты заведённая, — говорит она. — Ты даже тесто раскатываешь по секундам.

Я стою в пустой пекарне, с тряпкой, и медленно до меня доходит.

Она пришла сказать правду. Не оправдаться — правду. Это стоило ей чего-то: прийти к человеку, который тебя ненавидит, и объяснить, что тебе отказали.

А я на неё накричала.

Я накричала не на неё. Я накричала на коридор, на стулья через один, на его руку на её плече, на своё молчание в Кёнджу, на тетрадь в клетку, на весь этот год.

Но кричала я — ей.

Я домываю столы и закрываю кассу. Потом сажусь на высокий стул у окна, где обычно сидел Минджун, и сижу так минут десять.

В телефоне — чат с Чэён, которого нет. Мы никогда не переписывались. Я даже не знаю, как её зовут полностью.

Я нахожу её в школьном чате и пишу:

Я (20:34): Прости.

Читает — 20:36. Ответа нет.

Я (20:40): Я была не права. Ты ни при чём.

Читает — 20:41.

Чэён (20:52): Я знаю.

Чэён (20:52): Всё нормально. Я не в обиде.

Чэён (20:53): Только ты правда не слушаешь.

Дома я рассказываю всё Суджин — по телефону, ночью, лёжа под одеялом.

— Я на неё накричала, — говорю я.

— На Чэён?

— Да.

Суджин молчит.

— И что она?

— Ничего. Она сказала, что я не слушаю.

— Она права, — говорит Суджин.

— Я знаю.

— Нет, ты не знаешь. — Суджин в трубке вздыхает. — Ты слушаешь только то, что болит. А всё, что не болит, ты пропускаешь.

Я не отвечаю.

— Наён.

— Что?

— Он тебе написал в тот вечер. «Не забуду». Он стёр.

— Откуда ты знаешь?

— Он показал Тэхо. Тэхо показал мне. У нас в классе вообще ничего не скрывается, ты в курсе?

— В курсе.

— Ну вот.

Мы молчим.

— Значит, он всё-таки написал, — говорю я.

— Он написал четыре раза и всё стёр, — говорит Суджин. — Четыре, Наён. Я не знаю, что ты хочешь ещё.

— Суджин.

— Что?

— А если я ему напишу?

— Ты ему уже писала. «Забудь».

— Я напишу другое.

Она молчит секунды три.

— Тогда напиши нормально, — говорит она. — Без «прости», без «я не знала», без объяснений. Просто напиши, что он тебе нужен. Ты можешь одно предложение?

— Могу.

— Тогда напиши.

Я говорю «ладно» и кладу трубку.

И ничего не пишу.

Я думала, что самое тяжёлое — это ревность. Оказалось, тяжелее: узнать, что ревновала зря, и при этом успеть наказать человека, который ни в чём не виноват.

В среду я иду в лабораторию и работаю до шести.

Проявляю две плёнки, вешаю на верёвку. В ванночке сначала серое, потом контуры, потом лицо.

Это единственное место, где я не считаю дни.

Глава 32. Скриншоты Правило №9. Если кто-то влюбился — обязан сказать. И второй решает сам.