— Ханыль рассказала. Ей рассказала Суджин.

Я смеюсь. В этой школе невозможно ничего скрыть — кроме, кажется, главного.

Мы сидим. В коридоре играет музыка, кто-то бегает, кто-то смеётся. Через дверь видно, как мимо проходят люди, и никто не смотрит внутрь: подсобка никого не интересует.

— Мы тут сидели час, — говорю я.

— Час двадцать.

— Ты помнишь?

— Я помню, что у меня болело плечо. И я думал, что уйти сейчас — это сдаться.

— Кому?

— Не знаю, — говорит он. — Тогда я всем сдавался. Я даже не различал, кому.

Мы молчим.

Я смотрю на стену с потёками и думаю: год назад я сидела здесь и считала вдохи, и у меня была одна мысль — как дожить до конца поездки. Сейчас я сижу здесь и у меня одна мысль — что я не хочу, чтобы это заканчивалось.

Это разные вещи. Между ними — год и двенадцать правил.

— Минджун.

— Что?

— Можно я скажу одну вещь?

— Скажи.

И я почти говорю.

Я открываю рот, и в голове всё уже сформулировано: «Правило номер один я придумала не для тебя. Я придумала его, потому что боялась, что ты мне понравишься, и вот — понравился». Это короткая фраза, секунд пять. Он ждёт.

И я говорю:

— Ничего. Просто тут ведро.

Он думает секунду.

— Тут ведро, — соглашается он.

И — это самое странное, что случилось за день, — я вижу, что он понял. Не то, что я хотела сказать, а то, что я не сказала. Потому что он не переспрашивает. Он кивает и смотрит в коридор.

Мы выходим.

В коридоре стоит девочка из 3-5 — та самая, которая год назад снимала нас у этой двери. Она нас узнаёт. Я вижу это по лицу: секунда замешательства, потом вежливая улыбка.

Она ничего не говорит. Проходит мимо.

Мы идём к залу. У входа Минджун останавливается.

— Наён.

— Да?

— В прошлом году она сняла нас здесь.

— Я знаю.

— И весь год было из-за этого.

— Не весь год, — говорю я. — Год был из-за всего сразу.

Он думает.

— Может, и так.

— Точно так.

Мы заходим в зал и садимся в разные места: он туда, где 2-3, я туда, где 2-1. Между нами двадцать рядов и сто человек.

Перед сном, в номере, Суджин спрашивает:

— Ты где была?

— В коридоре.

— Два часа?

— Там были стулья.

— Стулья, — повторяет она и засыпает.

До этого был вечер в зале. Выступали по очереди: 2-4 с песней, 2-2 со сценкой, 2-1 с танцем. Хэрин вела программу — она конферансье, потому что у неё хорошая дикция и мать в родительском комитете.

— А сейчас, — говорит она в микрофон, — выступление 2-3. Прошу любить и жаловать.

Она произнесла это ровно и вежливо, и никто, кроме меня, не услышал в этом ничего.

2-3 пели хором — плохо, но громко. Минджун стоял в заднем ряду и почти не открывал рта.

Я смотрела на него и думала: он не поёт, потому что не хочет петь хором. Он поёт один.

А потом была ночь, и Суджин, и стулья.

Я лежу и смотрю в потолок.

В номере шесть девочек: я, Суджин, три из 2-1 и одна из 2-5.

Мы ложимся в одиннадцать, свет выключаем в одиннадцать двадцать, и до часа говорим.

— А правда, что он тебя в библиотеке ждёт?

— Правда.

— Каждый день?

— По средам.

— Это как жених, — говорит кто-то.

— Это как расписание, — говорю я.

Мы смеёмся, и я вдруг понимаю, что в этом номере никто не называет меня «дешёвой». И это первый раз за два года, когда я сплю в комнате с пятью людьми и не думаю о том, что они обо мне знают.

Сегодня я не сказала одну фразу, и это нормально: по правилам её говорить нельзя. Хуже другое — я поняла, что она готова, эта фраза. Лежит и ждёт.

Правило номер один: не влюбляться.

Я закрываю глаза и считаю, как он: один, два, три, четыре, пять.

На пяти получается заснуть.

Глава 24. Чэён Правило №8. Не ревновать.

Двести метров до корпуса. Ноябрьский холод уже пробрался в октябрь, и все бегут.

Вечер заканчивается в девять: Хэрин объявляет последний номер, гардероб закрывается, учителя считают детей по головам.

Я стою у стены и жду, пока все выйдут. Я всегда жду, когда все выйдут: в толпе мне нечего делать.

Мимо проходит Со Сонджэ, ведёт под руку вторую учительницу, оба устали.

— Минджун, — говорит он. — Ты почему не в корпусе?

— Иду.

— Иди. — Он поправляет галстук. — И вот что: не задерживайся в коридорах. Тут завхоз злой.

Он уходит. Я выхожу последним.

— Минджун, — говорит Чэён у выхода. — Проводишь?

— Ага.

Мы идём медленнее остальных. Чэён в куртке, в шарфе, руки в карманах; я в том же пиджаке с утра, потому что куртку оставил в автобусе.

— Холодно, — говорит она.

— Нормально.

— Ты всегда говоришь «нормально».

— Ага.

Мы проходим мимо фонаря, потом мимо второй пары — там курят старшеклассники, и мы делаем вид, что не видим.

— Я хотела поговорить, — говорит Чэён.

— Давай.

— Не здесь. — Она кивает на окно первого этажа корпуса. — Там коридор пустой.

Мы возвращаемся.

Коридор пустой: длинный, с деревянным полом, с рядами стульев у стены, с одним окном в конце. Свет горит через две лампы из пяти, от этого всё выглядит как в кино, которое показывают поздно.

Мы садимся на стулья — не рядом, через один.

Чэён долго молчит. Я не тороплю: я умею молчать, это моё главное умение.

— В общем, — говорит она. — Я тебе нравлюсь?

Я смотрю на неё.

Я мог бы сказать «нет». Это было бы быстро и, наверное, милосердно. Но я обещал одному человеку не врать — и хотя это обещание было ей, а не Чэён, врать сейчас почему-то нельзя.

— Нет, — говорю я. — Как девушка — нет.

Она кивает. Как будто ждала.

— А как?

— Как человек — да. Ты нормальная. Ты добрая. Ты в прошлом году единственная сказала мне «здравствуй», когда все перестали.

— Это было не потому, что ты мне нравился.

— Я знаю.

— Нет, — говорит она, — не знаешь. Это было потому, что мне было стыдно. Я смотрела, как все отворачиваются, и мне было стыдно, и я сказала «здравствуй», чтобы не было так стыдно. Это не доброта.

Я молчу.

— Вот, — говорит Чэён. — Я тебе это говорю, чтобы ты не думал, что я хорошая.

— Ты хорошая.

— Не надо.

— Хочешь, я уйду? — спрашиваю я.

— Нет. Сиди. — Она вытирает нос. — Я не хочу, чтобы это выглядело как «я тебя позвала, ты отказал, я убежала». Я хочу нормально.

— Это нормально.

— Это ужасно.

Она смотрит на стулья, потом на окно, потом на свои ботинки.

— Знаешь, что самое глупое? Я готовила это два месяца. Я репетировала. Я даже фразы придумала: «я хотела сказать тебе одну вещь» и «ты не обязан отвечать».

— И как?

— Первая сработала. Вторая — нет, — говорит она и смеётся, коротко и мокро.

Я держу её за плечо и молчу.

Она смотрит в окно. Там темно, ничего не видно, только отражение коридора.

— Мне нравится, как ты на неё смотришь, — говорит она вдруг.

— Как?

— Как будто у тебя есть табло. — Она поворачивается. — Ты с ней как на соревнованиях. Ты весь собираешься.

Я не знаю, что ответить.

— Я не в обиде, — говорит Чэён. — Правда. Я просто хотела, чтобы это было сказано вслух, а не висело. В прошлом году я оставила тебе записку. Ты её не забрал.

— Не забрал.

— Я знаю. — Она улыбается. — Я три дня ходила мимо твоего шкафчика и проверяла, забрал ты или нет.

— Прости.

— Не надо «прости». — Она вздыхает. — Ладно. Всё. Я сказала. Можно идти.

Она не встаёт.

И тут я вижу, что у неё дрожат плечи. Не сильно — так дрожат, когда человек держится из последних сил и думает, что этого не видно.

Я неловко кладу руку ей на плечо. Она не убирает.

— Чэён.

— Ничего. — Она вытирает лицо ладонью. — Это не из-за тебя. То есть из-за тебя, но не только. Просто у меня всё как-то сразу.