— Ешь, — говорит бабушка, не поворачиваясь. — Ты сегодня какая-то длинная.

— Какая?

— Длинная. Как будто тебя растянули.

Я ем. Она смотрит телевизор, я смотрю в тарелку, и какое-то время в доме нет ничего, кроме диктора и ложки.

Потом я иду в свою комнату, сажусь на пол и открываю фотографию.

Увеличиваю. Смотрю как фотограф — то есть не на себя, а на кадр.

Свет из-под двери лежит полосой. У него на плече мокрая от дождя полоска. Моя камера висит криво, ремень перекручен. Мы оба смотрим в одну сторону. У меня нормальное лицо. У него тоже нормальное — не злое, не жалкое, не «сломанное». Просто лицо человека, который стоит в коридоре и чего-то ждёт.

Мы на этом снимке выглядим как люди, которым не плохо.

Я смотрю на него минуту, может, две. Потом закрываю и кладу телефон экраном вниз.

Достаю коробку с плёнками.

Их одиннадцать: четыре отснятых, семь пустых. На четырёх — даты прошлого года: март, апрель, май, июнь. В июле я месяц не снимала, потому что было некогда и не хотелось. Я раскладываю коробки на кровати в порядке дат.

Сейчас снова март. Я беру ручку и на первой пустой коробке пишу «март». Если снимать хотя бы по одному кадру каждый месяц до февраля, получится двенадцать месяцев.

Это, кажется, называется «план».

Мать приходит в двадцать два сорок.

Она снимает куртку, ставит пакет с продуктами на пол, садится на табурет и сидит так минуту, не разуваясь.

— Ты почему не спишь?

— Уроки.

— У тебя давно столько уроков не было.

— Второй год.

— Ну да.

Она трёт глаза и смотрит на меня дольше, чем обычно, — так она смотрит, когда очень устала и всё равно собирается спросить что-то важное.

— Всё нормально?

— Нормально.

— Точно?

— Точно.

Она кивает и идёт в ванную. Я знаю, что она не поверила: у неё есть способ проверять — она никогда не переспрашивает. Но спрашивать второй раз я не умею, а рассказывать — тем более.

По дороге ко сну я думаю одну вещь, которую потом буду вспоминать много раз: если они уже решили за нас, что мы пара, то, может быть, у пары есть то, чего нет у каждого по отдельности. Например, право не бояться.

Мысль остаётся.

Глава 4. Крыша Правило №1. Не влюбляться. Совсем. Даже в шутку.

К четвёртому уроку я перестаю объяснять.

День идёт по расписанию. Литература: Со Сонджэ спрашивает меня про «маленького человека», я отвечаю «согласен», класс поворачивается. Математика: контрольная, у меня семь из десяти, у Тэхо четыре, и он этим доволен. Физкультура: я не бегу — сижу на скамейке с освобождением, которое мне продлили в прошлом году, и смотрю, как остальные делают четыре круга.

На каждой перемене кто-нибудь подходит и делает вид, что ему интересно.

— Минджун-а, а вы с ней правда?

— Нет.

— А фотография?

— Гирлянда.

— А.

Они уходят, приходят другие. К обеду я знаю про себя три новых факта: что я «сломанный», что я «взял девочку из пекарни» и что у меня, «наверное, деньги». Последнее нравится мне больше всего.

Раньше я бы сказал что-нибудь. В прошлом году я один раз сказал — и потом неделю слушал, как это пересказывают. Теперь я говорю «ага», и на «ага» разговор заканчивается быстрее.

После уроков я иду к бассейну.

Не внутрь — к стеклу. Внутри вторая смена, младшие, и тренер Хван ходит по бортику с секундомером на шее.

Он замечает меня через стекло и выходит — в тапках, с полотенцем на плече.

— Стоишь?

— Стою.

— Хочешь стоять — стой. Хочешь работать — приходи в четверг. Мне нужен человек на доски: у Маленького ноги не работают, а у меня две руки.

— Я не тренер.

— Я не спрашиваю, кто ты. Я спрашиваю: придёшь или нет.

Он смотрит мимо, и это лучшее, что случилось за день. Хван вообще не умеет разговаривать с людьми: он разговаривает с водой и с секундомером, а люди попадают под раздачу.

— Может быть, — говорю я.

— «Может быть» — это «нет».

— Это «посмотрим».

— Все вы «посмотрим», — говорит он и уходит внутрь.

Я стою ещё минуту. На стекле с моей стороны — вчерашний след от лба, уже почти стёрся. Я его не трогаю.

За спиной скрипит дверь.

Я не оборачиваюсь. На крышу ходят трое: сторож Ким — раз в неделю, проверить антенну, — два старшеклассника, которые курят за коробом, и я. Сторож в это время уже дома, старшеклассники боятся вечера. Значит, никого.

— Тут занято, — говорю я.

— Знаю. Я видела тебя из окна.

Я оборачиваюсь.

Она стоит в дверях, в куртке на два размера больше нужного, с рюкзаком на одном плече. Ветер задирает ей волосы, и она сдвигает их рукой, не глядя.

Ким Наён. Я знаю, как её зовут, и это, пожалуй, всё. Она из 2-1, она с камерой, её называют «девочкой из пекарни». Ещё она не засмеялась в Кёнджу — это я помню лучше, чем фотографию.

— Ты уже второй раз за день здесь, — говорит она.

— Считаешь?

— Считаю.

— Ну считай.

Она не уходит. Подходит к коробу, садится на расстоянии метра, кладёт рюкзак на колени и смотрит вниз, на двор, где уже зажгли фонари.

Мы сидим молча. Я жду, когда она скажет что-нибудь про фотографию. Все сегодня говорят про фотографию: в классе — шепотом, в столовой — вслух, в чате — текстом. Даже Тэхо сказал: «Слышал, у тебя там история», и я ответил «нет», и он кивнул.

Она не говорит про фотографию.

— Мне нужно тебе кое-что предложить, — говорит она.

— Валяй.

— Только не отвечай сразу. Дослушай до конца, а потом можешь смеяться сколько хочешь.

— Обещаю.

Она поворачивается ко мне. Лицо у неё спокойное, как у человека, который репетировал это по дороге.

— Раз нас всё равно считают парой — давай станем ею.

Я думаю, что ослышался. Потом вижу, что нет: она смотрит прямо и ждёт.

— В смысле, — говорит она, — по-настоящему. Для всех.

Я смеюсь.

Честно, впервые за год — так, что приходится отвернуться и вытереть глаза рукавом. Не потому, что смешно. Потому что за сегодня мне предлагали: не обращать внимания, поговорить с классным, плюнуть и забыть. А она предлагает это.

— Стоп, — говорит она. — Ты не дослушал.

— Дослушал.

— Нет. Ты смеёшься, значит, не дослушал.

Я сажусь ровнее. Плечо тянет, но это уже привычно.

— Ну давай.

Она загибает пальцы — как будто считает деньги.

— Первое. Нас дразнят, потому что нам стыдно. Это единственное, на чём это держится. Если мы сами выйдем и скажем «да, мы вместе» — им нечего будет сказать. Ты видел, как это работает: когда шутка перестаёт быть тайной, она умирает за неделю.

— Видел.

— Второе. Одного гнобят, двоих — нет. У пары есть союзник. У союзника есть зубы. Это не про драку. Это про то, что за тебя кто-то стоит.

— И третье?

— Третье. — Она делает паузу. — Один год. До конца учебного года мы играем, потом расходимся. Красиво, по обоюдному согласию, без сцен. Ты ничего не теряешь.

— Ты это из жалости.

— Нет.

— Из расчёта?

— Из расчёта, — соглашается она. — Мне нужен союзник. Тебе тоже. Если бы я тебя жалела, я бы сидела и молчала, как все.

— Молчать — это нормально.

— Молчать — это удобно. — Она смотрит на меня. — Себе.

Ветер заходит с другой стороны, сдувает ей капюшон. Она не поправляет.

— Ты серьёзно, — говорю я.

— Я всегда серьёзно. Это в два раза дешевле, чем плакать.

Она всё продумала. Возможно, она думала об этом не один день и не два. Возможно, весь прошлый год.

У неё всё по пунктам. Я таких людей видел мало: у нас в команде был один — он перед заплывом раскладывал всё по секундам, и от этого становилось спокойнее. Она раскладывает по секундам жизнь.

Мне это не нравится. И мне это нравится.