Сначала я вижу подпись. Потом — фотографию.

Коридор при актовом зале. Половина лампочек погашена, и свет ложится на пол полосами. Минджун в расстёгнутой куртке, рука чуть отведена. Я в двух шагах, с камерой на груди; за нами — дверь подсобки. Снято снизу и чуть сбоку, так, что мы оба смотрим не друг на друга, а в одну сторону — вдоль коридора, как будто чего-то ждём.

Снимок не плохой. Я бы даже сказала — хороший: свет, композиция, момент. У него есть то, чего не бывает на школьных фотографиях: никто не позирует.

Под фотографией подпись от Хэрин:

Наша пара аутсайдеров. Поздравляю, в октябре у нас всё-таки что-то случилось.

И сорок два комментария.

Снимку несколько месяцев. Его не выложили тогда — приберегли к началу второго года: не когда смешно, а когда больнее.

Я читаю их все. Это унизительно, но я читаю, потому что не читать — значит притворяться, что мне всё равно, а мне не всё равно. «Они что, правда?» — «Да ладно, они даже не разговаривают» — «Это же Минджун…» — «Бедная Наён» — «Кто бедная, он нормальный» — «Сломанный он, а не нормальный».

Двадцать девять человек. Из тридцати пяти.

Шестеро молчат. Суджин — она напишет потом, лично. Син Юри — она в чате не появляется никогда, только читает. Ещё трое: их имён в ленте я не нахожу. И я.

Через двадцать минут в чат добавляется ещё двенадцать сообщений.

Кто-то находит в интернете определение «пара аутсайдеров» и скидывает как шутку. Кто-то предлагает поставить, кто первый уйдёт. Кто-то пишет «дайте им время, они же не виноваты» — и получает три смеющихся смайлика в ответ.

Я закрываю чат, открываю заново, листаю вверх, читаю сначала. Это как трогать порез: знаешь, что нельзя, и всё равно трогаешь.

Потом нажимаю «покинуть чат».

Через минуту меня добавляют обратно — Джунён. И пишут: «Ты чего вышла».

Я не отвечаю.

Я закрываю чат, убираю телефон и выхожу. В коридоре пахнет кукурузой и мокрой обувью. На меня смотрят, и это уже не шёпот: шёпот закончился, началось нормальное, вежливое любопытство.

— Наён-а!

Битна догоняет меня у лестницы. Она улыбается, и в улыбке нет ничего плохого — она действительно улыбается.

— Слушай, а это правда, что вы с Минджуном тогда? Ну, на поездке?

— Нет.

— А фотография?

— Мы вешали гирлянду.

— Ага. — Она кивает с полным пониманием. — Ну да. Гирлянду.

И убегает к своим — рассказывать, что «она отрицает».

На третьем уроке учительница истории говорит:

— Итак, что такое общественное мнение?

Класс смеётся — не над вопросом, а вообще.

— Молодцы, — говорит она. — Смешно. А теперь по делу.

Я записываю определение: «мнение, которое формируется стихийно и не проверяется».

Потом смотрю на это и думаю, что в учебнике всё-таки есть правда, просто её подают как теорию.

Так устроено всё в этой школе: если ты говоришь «нет», это значит «да, но стыдно». Если ты молчишь — тоже «да». Если злишься — тем более.

Столовая.

Я беру свой контейнер и иду к окну. Суджин уже сидит, и по её лицу видно, что она тоже читала.

— Не смотри на них, — говорит она. — Смотри на меня. Ешь.

— Я ем.

— Ты держишь палочки не в той руке.

Я переворачиваю палочки. Потом поднимаю глаза — и понимаю, что смотреть в одну точку безопаснее, чем во все, потому что весь зал уже не делает вид: они смотрят открыто, поворачиваются, наклоняются друг к другу. Это даже не злость. Это как смотреть на аварию: никто не желает никому плохого, но как же интересно.

Хэрин встаёт.

Она встаёт не резко, а так, как встают, когда хотят, чтобы заметили: поправляет поднос, отставляет стул, поворачивается в нашу сторону.

— Наён-а, — говорит она на весь зал, вежливо и звонко. — Поздравляю, кстати.

Зал затихает. Не весь — человек двадцать, но этого хватает.

— С чем? — спрашиваю я.

— Ну как. У нас теперь официально самая убогая пара школы. Это же событие.

Кто-то смеётся. Кто-то — большинство — просто улыбается, глядя в подносы: смеяться вслух не обязательно, достаточно показать, что понял шутку.

У дальнего окна Син Юри доедает свой обед, не поднимая головы: единственный человек в зале, для которого шутки как будто не было.

— Мы не пара, — говорю я.

— Конечно, — соглашается Хэрин. — Ты просто вешала с ним гирлянду. Целый час. В подсобке. С закрытой дверью.

— С открытой.

— А, ну тогда извини. Тогда, конечно, не пара.

Она садится. Всё, тема закрыта — но не так, как мне нужно: тема закрыта так, как нужно ей. Я остаюсь с этим в руках, вместе с контейнером, который вдруг становится очень заметным предметом.

Суджин стучит по столу:

— Не отвечай ей.

— Я уже.

— Ну и молодец. Ешь.

Я ем. Рис в этот раз нормальный.

Минджун сидит в дальнем конце зала, у стены, один.

Я замечаю его не сразу: он выбрал место, откуда видно всех, — как я. Он открывает свой контейнер, ест, не поднимая головы. Тэхо сидит через два стула от него и что-то говорит; Минджун кивает, не глядя.

Хэрин бросает в его сторону одну фразу — не мне, ему, громко, чтобы слышали:

— Минджун-а, ты хоть поздравь девушку. Или вы уже расстались?

Зал поворачивается. Теперь все смотрят туда: это интереснее, чем я.

Минджун не отвечает. Он дожёвывает, встаёт, берёт поднос.

И уходит.

Не быстро, не зло — просто встаёт и уходит, как будто ничего не случилось и сказали не про него. По дороге он ни на кого не смотрит, и никто не смотрит ему вслед: смотреть вслед — это уже участие, а участие в этом зале стоит дорого.

Я сижу с ощущением, что меня только что привязали к человеку, которого я не знаю, и сделали это чужими руками. И самое плохое даже не это.

Самое плохое — то, что он не спорил.

Он мог сказать «мы не пара» — так же, как я. Мог сказать «оставьте её в покое». Мог сказать хоть что-нибудь. Вместо этого он дожёвывал рис и смотрел в стол, и это было честнее любых слов: он с этим согласен.

Сломанный. Он не спорит, потому что считает, что они правы.

На выходе из столовой меня ловит Суджин.

— Идём к Со Сонджэ, — говорит она. — Скажем, что это травля. Он нормальный, он выслушает.

— И что он сделает?

— Не знаю. Поговорит с ними.

— С кем? С двадцатью девятью?

— С Хэрин.

Я молчу. Суджин стоит с подносом, на котором булка и компот, и говорит это абсолютно серьёзно.

— Если я пойду жаловаться, — говорю я, — к вечеру в чате будет ещё одно фото. Только теперь с подписью «стукачка».

— Значит, не идём.

— Значит, не идём.

Она молчит, потом ставит поднос на стол и говорит тише:

— Меня бесит, что я ничего не могу.

— Ты сидишь со мной.

— Это мало.

Она фыркает и уходит. Я остаюсь с ощущением, что впервые за день кто-то злится не на меня, а за меня.

После уроков я стою у шкафчика и делаю вид, что ищу тетрадь.

На самом деле я смотрю в телефон: чат не закрывается, сообщения идут, кто-то уже поставил фотографию на аватарку — не мою, его. Кто-то спрашивает, «а что, они теперь вместе ходят?». Кто-то отвечает, что нет, что он вообще ни с кем не разговаривает.

Двадцать девять человек.

Я закрываю чат и убираю телефон. Потом беру тетрадь — ту самую, которую искала, — и иду к выходу.

На лестнице между четвёртым и пятым я слышу шаги наверху. Это он: рюкзак на одном плече, куртка расстёгнута, идёт вверх через две ступеньки. На пятом этаже — дверь, которую все знают и куда никто не ходит.

Я стою и вижу, как он исчезает за поворотом. И не иду за ним — потому что не знаю, что сказать. Пока не знаю.

Дома пахнет луком и стиральным порошком.

Бабушка смотрит телевизор на кухне, Монги спит у её ног. На плите кастрюля, на столе — тарелка, накрытая второй тарелкой.