Я слушаю и почти не говорю, потому что мне нечего добавить: я не умею фотографировать, я не знаю, что такое реактив, и единственное, что я могу, — идти рядом и держать её папку, пока она переобувается.

Она даёт мне папку. Я держу её двумя руками, как держат чужие документы.

У ворот её ждёт автобус, у метро — меня.

— Завтра в двадцать пять, — говорит она.

— В двадцать.

— В двадцать пять.

— Хорошо.

Она уже собирается уйти, и я говорю:

— Отец сегодня опять звонил.

Она оборачивается.

— Про Пусан?

— Про Пусан. Сказал, что «там уже всё договорено».

— А ты?

— Я сказал, что подумаю.

Она молчит секунду. Потом говорит:

— Ты каждый раз говоришь «подумаю». Ты заметил?

— Заметил.

— Это ответ или отговорка?

— Не знаю, — говорю я честно. — Мне кажется, это и то, и другое.

Она кивает и уходит.

Дома Ханыль делает уроки на кухне, потому что в комнате темно — лампочка перегорела.

— Ты купишь лампочку? — спрашивает она.

— Куплю.

— Ты говорил в понедельник.

— Куплю в субботу.

— Ты всегда говоришь «в субботу», — говорит Ханыль и возвращается к тетради.

— Я куплю в субботу, — повторяю я.

— Ты не купишь, — говорит она спокойно. — Ты купишь в воскресенье, потому что в субботу у тебя разгрузка. Я слышала, как ты говорил по телефону.

Она слышит всё. В нашей квартире нет дверей, которые закрываются тихо: если говорить на кухне, слышно в комнате, если в комнате — слышно на кухне.

— Куплю в воскресенье, — говорю я.

— Вот. — Она поднимает ручку. — Так честнее.

Я сажусь напротив. Смотрю, как она пишет — мелко, ровно, с нажимом в конце строчки. Как я.

— Ты чего? — спрашивает она, не поднимая головы.

— Ничего.

— Ты смотришь.

— Я смотрю, как ты пишешь.

— Как папа?

Вопрос падает на стол между нами, как что-то горячее. Ханыль не поднимает головы, но ручка у неё останавливается.

— Нет, — говорю я. — Как я.

Она думает.

— Это лучше или хуже?

— Это никак, — говорю я. — Это просто почерк.

Ханыль кивает и пишет дальше.

— Ты чего улыбаешься? — спрашивает она.

— Я не улыбаюсь.

— Улыбаешься. — Она смотрит на меня. — Это из-за выставки?

— Какой выставки?

— Ну, той, про которую ты говорил. Где фотографии.

— Это зимой.

— Ага, — говорит она. — Зимой.

Она пишет дальше и вдруг спрашивает:

— А меня она снимет?

— Снимет.

— А маму?

— Маму — если попросишь.

— Попрошу, — говорит Ханыль. — Пусть мама будет на фотографии. Она нигде не есть.

Я не поправляю её: «нигде не есть» — это точно.

Мать приходит в одиннадцать и садится в кресло — не в комнату, а в кресло, и я уже знаю, что это значит: сейчас будет разговор, и она не хочет, чтобы Ханыль слышала.

— Отец сказал, что ты не хочешь ехать.

— Не хочу.

— Он говорит, там платят.

— Я знаю.

— Я не заставляю, — говорит она быстро. — Я просто говорю, что он говорит.

— Мама.

— Что?

— Ты хочешь, чтобы я поехал?

Она молчит так долго, что я слышу, как сосед сверху ставит чашку на стол.

— Я хочу, чтобы у тебя было лучше, — говорит она наконец. — А где лучше — я не знаю. Я вообще ничего не знаю.

— Он сказал, что нашёл работу в Пусане.

— Он всегда что-то находит.

— Он говорит, семьсот в неделю.

— Он говорит, — повторяет мать. — Минджун, я скажу тебе одну вещь, и ты подумай. Твой отец за два года нашёл восемь работ. Ни одна не была в одном городе с нами.

— Он звал меня.

— Я знаю.

— Он сказал, что мы закроем долг.

— И ты поверил?

Я не отвечаю.

— Не верь, — говорит мать. — Я не тебе говорю. Я себе говорю уже два года и всё равно верю.

Она встаёт и уходит в комнату. Кресло остаётся пустым, и радио на нём играет без звука.

Ночью я лежу на спине и считаю.

Одна, две, три, четыре.

Сегодня я почти не соврал. Почти — потому что я сказал Наён «не знаю» про Пусан, а на самом деле знаю: я не поеду. Но сказать «я не поеду» — значит признать, что я уже решил остаться, а если я остался, то надо будет что-то с этим делать.

Пять.

Она в клубе. У неё будет выставка. У Хэрин — доступ к журналу, а значит, и к её снимкам.

Шесть.

Я не знаю, что это значит. Когда я смотрю на её папку, у меня в груди становится тесно, и это не про Пусан.

Глава 15. Бортик Правило №7. Не приходить друг к другу домой.

В бассейн я иду с камерой.

— Ты к кому? — спрашивает вахтёрша.

— К тренеру. Я из журнала.

— Из какого?

— Из школьного.

Она смотрит на камеру, потом на список, потом машет рукой: проходи. Я прохожу по коридору, мимо раздевалок, и меня накрывает запах — хлорка, мокрый кафель, что-то ещё, тёплое и влажное, как в бане.

В бассейне шумно. Младшая группа, человек пятнадцать, держится за доски; по бортику ходит Хван и орёт так, что эхо повторяет за ним.

— Ноги! Я сказал ноги! Ким, ты почему как утюг?

Я сажусь на трибуну, на второй ряд, и достаю камеру. И только потом вижу его.

Мы не у себя дома. Значит, правило номер семь не нарушено. Я почти в это верю.

Минджун стоит у дорожки, у самой воды, в спортивных штанах и футболке, и держит в руках стопку досок. Он наклоняется к мальчику лет десяти, что-то показывает — как ставить руку, как толкаться, — и мальчик кивает, и прыгает.

Минджун смотрит на воду.

Не так, как смотрят те, кто не умеет плавать, и не так, как смотрят те, кто боится. Он смотрит на неё, как смотрят на человека, с которым когда-то были вместе.

Я снимаю младших.

Получается плохо: в зале мало света, вода бликует, дети двигаются. Я делаю семь кадров, потом откладываю камеру.

Мальчики в группе разные: один толкается, второй боится, третий всё время смотрит на часы. Хван не различает их по именам — он зовёт всех «эй» и «маленький», — но знает каждого: кто сколько проплыл в марте, у кого мать работает до восьми, кто не умеет держать доску.

— Эй! — орёт он. — Ты чего встал? Ты не памятник. Памятник стоит у входа.

Мальчик смеётся и плывёт.

Я снимаю Хвана: он стоит, расставив ноги, секундомер на шее, свисток во рту, кепка с логотипом, которой лет двадцать.

— Это для журнала? — спрашивает он, не поворачиваясь.

— Да.

— Тогда сними нормально: я не позирую.

Я снимаю нормально.

Хван замечает меня на трибуне и не удивляется.

— Ты чего сидишь?

— Снимаю.

— Кого?

— Вас.

Он хмыкает.

— Меня не надо. Меня все знают. — Он кивает на воду. — Снимай Маленького. Он полгода боится опустить лицо. Если опустит — это событие.

Я спускаюсь на бортик. Маленький — это мальчик лет восьми, самый мелкий в группе, он стоит у стены и держит доску двумя руками, как щит.

— Можно? — спрашиваю я.

— А зачем?

— Чтобы доказать, что ты можешь.

— Я не могу.

— Тогда сниму, как ты не можешь.

Он думает. Потом опускает лицо в воду — на секунду, на две, — и выныривает, отфыркиваясь.

Я нажимаю.

— Вот, — говорю я. — Доказательство. Мокрое и злое лицо — и всё равно полез.

Он смотрит на камеру, потом на меня и вдруг улыбается.

Минджун стоит рядом, у дорожки, и смотрит на нас.

— Ты её не пугай, — говорит он Маленькому. — Она опасная. Она снимает всех.

— И тебя?

Минджун смотрит на меня секунду.

— И меня, — говорит он.

Пока он собирает доски, ко мне подходит девчонка из 3-5 — та, что ходит в клуб.

— Ты его девушка?

— Мы вместе.

— Ага. — Она смотрит через стекло. — Я его тут вижу каждую неделю. Он приходит раньше всех и уходит позже.

— Он помогает.