ПС-бан в двух кварталах от метро, тридцать машин, гул кулеров, запах лапши. В декабре темнеет в пять. Я беру час и сажусь в углу, где никого нет, и весь этот час ничего не делаю: включаю игру, смотрю на экран, выключаю.

За соседними машинами сидят двое младших, которые играют в одну и ту же игру и ругаются на одном и том же языке.

Приходит мальчик с пакетом лапши, ставит его на стол и ест, глядя в экран.

Никто ни с кем не разговаривает, и это единственное место в городе, где можно быть одному и не выглядеть при этом брошенным.

До дома идти двадцать минут. Дома мать, Ханыль, отец, который обещал приехать в пятницу и не приехал, и четыреста восемь тысяч, которых не хватает на квартиру: до двадцать восьмого их надо где-то взять.

Летние смены ушли вместе с летом. С сентября я работаю по субботам и воскресеньям, и всё, что приходит, уходит в тот же месяц: четыреста сорок за квартиру, еда, Ханыль.

Я плачу ещё за час.

В половине девятого в зал заходит Минхо.

Он в куртке, с рюкзаком, ищет глазами — не меня, а вообще свободное место. Потом видит меня и останавливается.

Я жду, что он сядет подальше. Он садится рядом.

— Привет, — говорит он.

— Ага.

Он включает компьютер, не вводит логин, откидывается на спинку.

— Я тебя искал, — говорит он.

— Зачем?

— Поговорить.

— Мы уже говорили. В бассейне.

— Тогда я говорил. — Минхо смотрит в экран. — Сейчас другое.

Он достаёт телефон и кладёт его на стол между нами. На экране — переписка: скриншоты, много, с датами.

— Смотри, — говорит он. — Это с сентября.

Я смотрю.

Первый скриншот — сентябрь: Хэрин и Битна обсуждают, «кто в классе что может». Списком: у кого родители, у кого оценки, кто «ниже плинтуса».

Второй — октябрь: «флешку в 2-3 лучше убрать, пусть 2-1 выступит нормально». И ниже: «свет в зале тоже решаемо».

Третий — ноябрь: «страницы из тетради уже у меня». И ещё: «скинь в общий, пусть все посмотрят, кто она такая».

Четвёртый — про Меня. «Минджуна не трогать, он нормальный. Трогать её».

Пятый — список тех, кого «можно». Там моё имя зачёркнуто.

Есть ещё десяток: слухи, обсуждения, кто как одет, кто ходит в буфет, а кто носит из дома.

Про Кёнджу — ни строчки. Про тот вечер, про коридор, про то, что она «подстроила» разговор с Чэён, — ничего. Её там просто нет.

— Я думал, ты знаешь, — говорит Минхо. — Все думают, что она всё решает. Она ничего не решает. Она просто знает, где у кого болит, и в нужный момент нажимает.

— А зачем ты это собирал?

— Не я. — Минхо откидывается. — Это у Джунёна. Он три года собирает на всех — на случай, если понадобится. Там всё: и про меня, и про Битну, и про Хэрин саму. Он мне показал месяц назад, когда мы поссорились.

— Зачем ты мне это принёс?

— Затем, что с этим можно пойти к директору. — Он смотрит на меня. — И тогда её снимут с совета, а мать её не сможет ничего сделать. Тут доказательства, Минджун. Настоящие.

Я смотрю на телефон.

Доказательства. Настоящие. Здесь написано, кто испортил фестиваль, кто пускал слухи, кто полгода решал, кого в этой школе можно топить.

Мне никто не поверит, если я приду без этого. А с этим — поверят.

— Почему ты мне это даёшь? — спрашиваю я.

— Потому что я не могу сам.

— Почему?

Минхо молчит. Потом говорит:

— Потому что я один раз уже струсил. Год назад. Я сидел с тобой за одной партой четыре года, и когда началось, я ушёл вместе со всеми. Я даже не сказал ничего. Просто перестал здороваться.

— Я помню.

— Я знаю, что помнишь. — Он смотрит в сторону. — И я не прошу меня прощать. Я прошу тебя взять это и сделать что-нибудь.

Он толкает телефон ко мне по столу.

Я не беру.

Я сижу и думаю.

Если я отдам это директору, всё сработает. Хэрин потеряет совет, её мать не сможет звонить завучу, разговор о «характеристике» закончится. Наён перестанут трогать: не потому, что кто-то стал добрым, а потому что станет страшно.

Это то, чего я хотел весь год. Это то, что должны делать мужчины — я почти слышу, как это говорит отец.

Я беру телефон и смотрю на скриншот, где написано: «Минджуна не трогать, он нормальный. Трогать её».

Потом кладу его обратно на стол.

— Не буду, — говорю я.

— Почему? — Минхо чуть не встаёт. — Ты серьёзно?

— Если я это отдам, её снимут. А потом её мать придёт в школу, и будет скандал, и Хэрин станет жертвой. В этой школе любят жертв. — Я смотрю на экран. — И тогда Наён будут травить ещё год — просто тише.

— И что, ничего не делать?

— Делать. Но не так.

Минхо смотрит на меня, как на идиота.

— Ты понимаешь, что другого шанса не будет?

— Понимаю.

— И всё равно?

— Всё равно.

Он молчит секунды пять. Потом засовывает телефон в карман.

— Ладно, — говорит он. — Тогда я хотя бы попробовал.

Он встаёт.

— Минхо.

— Что?

— Спасибо.

Он стоит секунду.

— За что?

— За то, что пришёл.

Он кивает, потом лезет в рюкзак и достаёт тетрадь в клетку — ту самую, с двенадцатью пунктами на первой странице.

— Джунён отдал, — говорит он. — Сказал, что ему это больше не нужно.

Я беру. Он уходит. Дверь хлопает, гул кулеров остаётся.

Я выхожу через десять минут.

На улице декабрь, минус, снег лежит грязными полосами. Я иду к метро и думаю не про Хэрин — про Наён.

Весь год я считал, что знаю, что ей нужно. Защита. Тишина. Чтобы её не трогали. Я ходил к завучу, я врал, я собирался отдать скриншоты.

А она сказала: «Мне не нужен человек, который за меня отвечает. Мне нужен человек, который рядом».

Правило девять: влюбился — скажи, решает второй.

Я думаю: может, это всё одно и то же правило. Может, «быть рядом» — это и есть «сказать». Может, я год путал две вещи: спасать человека и говорить ему правду.

Я достаю телефон, останавливаюсь на переходе и открываю наш чат.

Поле для ввода пустое. Последнее сообщение — моё: «Я не могу».

Я стою на переходе, и красный свет, и снег, и люди обходят меня.

Я пишу: «Наён. Я хочу тебе сказать одну вещь. Не про контракт».

И не отправляю — потому что это надо говорить не в сообщении.

Я убираю телефон в карман.

И иду домой, и всю дорогу думаю о том, что скажу, и ни одна формулировка не годится.

Дома Ханыль уже спит, мать в кресле.

Я сажусь на кухне и достаю тетрадь — ту, которую отдала Наён. Двенадцать пунктов.

Если бы я мог написать тринадцатый, я бы написал: «Не думай, что ты знаешь, что ей нужно».

Но тринадцатого пункта нет. Есть сентябрь, октябрь и ноябрь, и всё это я испортил сам.

Глава 33. Выставка Правило №6. Никто не узнаёт правду. Никто.

Двадцать снимков на щитах из пенокартона, под каждой — табличка: имя, профессия, одна строка. Выставку открывают двадцать первого декабря, в актовом зале. Тётя Пак с тележкой. Водитель автобуса, который знает, кто на какой остановке выходит. Продавец из круглосуточного — он просил не указывать фамилию. Хван с секундомером. Маленький, опускающий лицо в воду. Старик у забора. Женщина с автобусной остановки.

Я развешиваю их с восьми утра, потому что не доверяю никому, включая Со Сонджэ, который держит лестницу и говорит, что я «как хирург».

— Ты криво.

— Ровно.

— Криво.

— Это перспектива.

К двум часам всё готово. К трём приходят первые люди.

Первыми приходят младшие: им интересно, потому что их пустили в актовый зал без учителя. Потом — учителя, по одному, между уроками. Юн Мира проходит по залу за две минуты, говорит «достойно» и уходит.

К четырём в зале человек двадцать. Кто-то фотографирует щиты на телефон, кто-то читает таблички вслух. Син Юри снимает не щиты, а людей у щитов — телефоном, по одному кадру.