— Здесь даже наша уборщица, — говорит кто-то из 2-4.

— Она тебе два года пол мыла.

— Ну и что, — говорит первый.

И это лучший отзыв за день.

У последнего щита задерживается тот самый мальчик из 2-4 — который в ноябре спрашивал «зачем» и ушёл с «понятно». Кто-то из старших, проходя, роняет про нас привычное слово — так, как роняют «привет». Мальчик из 2-4, не оборачиваясь, говорит: «Отстань, а. Это выставка». Старший хмыкает и уходит. И всё. Год назад «и всё» не заканчивалось ничем.

К пяти приходят учителя: Ким Сонхи из библиотеки, Хван.

Хван долго стоит у своего кадра, потом поворачивается ко мне.

— Это я, что ли?

— Вы.

— Я тут как злой.

— Вы такой и есть.

Он хмыкает и уходит. Вечером Со Сонджэ скажет, что Хван возвращался в зал трижды, но я этого не видела.

Мать приходит в шесть — она взяла выходной, впервые за год, и от этого мне неловко.

Она ходит по залу и читает таблички, все двадцать, по порядку, и на седьмом снимке — Хван — останавливается надолго.

— Это твой тренер?

— Не мой. Он тренер.

— Он тебя пускает в бассейн?

— Он меня пускает сидеть на трибуне.

Мать кивает.

— Ты почему не сказала, что это будет в школе? — спрашивает она тихо.

— А где ещё?

— Я думала, это для тебя. Ну, книжка там. Альбом.

— Это и есть для меня.

Мать смотрит на снимки и говорит:

— Я в химчистке двадцать лет. Меня никто не снимал.

— Тебя сниму.

— Не надо.

— Надо.

Она отворачивается, но я вижу, что ей это понравилось.

Бабушка приходит с Ханыль. Ханыль считает снимки вслух и требует, чтобы я сфотографировала её рядом с каждым. Бабушка стоит перед кадром тёти Пак и говорит:

— Это же Пак из пятого дома. Она мне в прошлом году пуговицу пришила.

— Она работает в школе.

— И в школе. Она везде.

Суджин приходит с Тэхо. Тэхо съедает три пирожка из буфета и говорит, что выставка «нормальная, только скучно без музыки». Суджин долго стоит перед последним щитом и ничего не говорит.

Последний щит — в конце зала, у стены.

Там одно фото.

Коридор при актовом зале: половина лампочек погашена, свет ложится полосами на пол, за спинами двоих — дверь подсобки. Один в расстёгнутой куртке, рука чуть отведена; вторая — с камерой на груди, ремень перекручен. Оба смотрят в одну сторону — вдоль коридора, как будто чего-то ждут.

Кадр снят снизу и сбоку. Свет плохой. Композиция случайная. Я не помню, чтобы эта фотография была хорошей.

Но она работает. Я смотрела на неё сотни раз за год, и она всё равно работает: в ней есть то, чего не бывает на школьных фотографиях, — никто не позирует.

Табличка под ней — из четырёх слов и трёх дат:

Пак Минджун и Ким Наён. Кёнджу, октябрь. Март–декабрь.

«Мы не встречались. С марта по декабрь. Пока не начали.»

Я долго думала, оставлять ли подпись. Утром я стёрла её трижды и написала заново.

Хэрин приходит в пять.

Она входит одна, без Битны, без Джунёна, в школьной форме и с прямой спиной. Идёт по залу медленно, как ходят по чужому дому: останавливается у каждого щита, читает таблички, не торопится.

У последнего щита она стоит долго.

Я стою в другом конце зала, у буфета, и делаю вид, что считаю стаканы. Суджин рядом шипит:

— Это она.

— Вижу.

— Хочешь, я её выведу?

— Нет.

Хэрин смотрит на фото минуты две. Потом подходит к столу, где лежит книга отзывов, берёт ручку, что-то пишет и уходит, не оборачиваясь.

Она не сказала ни слова. Ни мне, ни Суджин, ни кому-либо в зале.

Я подхожу к книге через пять минут.

Последняя запись, почерк круглый, аккуратный, как в тетради по чистописанию:

Чхве Хэрин. Я видела.

И всё. Три слова и подпись.

Я стою и читаю это несколько раз.

Я ждала, что почувствую что-нибудь: торжество, злость, облегчение — хоть что-то. Как в марте, когда я читала сорок два комментария в чате и мне было больно. Как в ноябре, когда Син Юри написала «хватит» и у меня в горле стало горячо.

Сейчас — ничего.

Не потому, что я её простила. И не потому, что я стала взрослой. Просто эта строчка ничего не меняет: она видела, и весь год ничего не делала, и самое честное, на что она способна, — расписаться в этом.

Это не извинение. Это протокол.

В шесть приходит Минджун.

Он в куртке, с рюкзаком, и идёт по залу так же медленно, как Хэрин, только останавливается дольше. У кадра с тётей Пак — минуту. У Хвана — две.

У последнего щита он стоит так долго, что я подхожу.

— Это плохой кадр, — говорит он.

— Это лучший кадр за год. Ты сам так говорил на эстафете.

— То было другое.

Он читает подпись. Дважды. Потом говорит:

— «Пока не начали».

— Да.

Он не спрашивает, что это значит. Просто смотрит на фотографию.

— Мне надо идти, — говорит он.

— Иди.

Он уходит. Я остаюсь у щита, и у меня в груди пусто и тихо, как в зале после закрытия.

Я закрываю книгу и иду к бабушке, которая требует, чтобы я сфотографировала её с тётей Пак.

Выставку закрывают в девять.

Мы с Со Сонджэ снимаем щиты и складываем их у стены: завтра их отнесут в учительскую, потом куда-нибудь ещё, потом, скорее всего, выбросят. Он не говорит «молодец» — он говорит:

— Четыре кадра из двадцати останутся в журнале. Остальные — твои.

— Что значит «мои»?

— Значит, ты их сделала, и они твои. Никто не отберёт.

Он уходит. Я остаюсь в зале одна, с последним щитом.

Я снимаю с него фотографию из Кёнджу — аккуратно, за углы, — и держу в руках.

Год назад эта фотография была оружием. Её разослали классу, чтобы нам было стыдно. Сегодня она висела в актовом зале рядом с тётей Пак и водителем автобуса, и её смотрели родители, и никто не смеялся.

Скорее всего, она останется у меня в коробке, под кроватью, вместе с плёнками.

Я кладу её в рюкзак, выключаю свет в зале и иду домой.

На улице минус, снег, декабрь. До двадцать восьмого Минджуну нужно найти четыреста восемь тысяч, и я не знаю, как он это сделает.

Дома бабушка говорит:

— Ты чего весь вечер молчишь?

— Устала.

— Хорошая была выставка, — говорит она. — Меня повесишь?

— Повешу.

— И Монги.

— Монги не человек, она собака. У нас проект про людей.

— Собака лучше человека, — говорит бабушка. — Собаку никто не дразнит.

Я записываю это в блокнот, чтобы не забыть.

Глава 34. Ничего не осталось Правило №11. Расходимся в последний день учебного года. Красиво, по обоюдному согласию, без сцен.

Двадцать третье декабря, наш последний учебный день перед каникулами.

В классе ничего не происходит. До каникул три урока, все пишут что-то в тетрадях, кто-то рисует ёлку на последней странице, учителя делают вид, что учат.

В столовой я замечаю другое.

Хэрин стоит в очереди одна. Битна сидит с двумя девчонками из 2-4 и ест, не поднимая головы. Джунён прошёл мимо и не поздоровался — просто прошёл.

Хэрин садится за свой стол. Никто к ней не подсаживается. Она ест спокойно, как едят люди, которые привыкли есть одни.

Это не то, что делают специально. Никто не объявлял ей бойкот, никто не писал в чат. Просто её слово больше ничего не значит: в ноябре она выложила страницы и получила свои сорок сообщений, а в декабре выложила фотографию с выставки — и получила три лайка.

Я смотрю на всё это и не чувствую ничего похожего на радость.

После третьего урока я иду вниз по лестнице, и на площадке между третьим и четвёртым стоит она.

Одна, с телефоном в руках. Окно открыто, холодно, мокрый снег лежит на подоконнике.