Я весь день стоял у забора: в заявку на замену меня не вписали, и это было удобно. Смотреть проще, чем участвовать.

Спортивный день устроен так: двадцать минут бега, прыжки в мешках, перетягивание каната, эстафета и «весёлые старты» для учителей.

Перетягивание каната наш класс проигрывает 2-1 и 2-5, и Дэхо орёт так, что срывает голос.

В «весёлых стартах» участвует Со Сонджэ: он бежит с ложкой и яйцом, яйцо падает, он подбирает его и идёт пешком. Класс ревёт.

— Это называется «педагогический такт», — говорит он, проходя мимо нас.

Тэхо весь день ест: чипсы, потом пирожок, потом ещё чипсы. На вопрос «как ты это носишь» он отвечает: «Я готовился».

Пока ждём эстафету, класс сидит на трибуне и спорит.

— Мы проиграем, — говорит кто-то.

— Мы вторые.

— Вторые — это проигрыш.

— Вторые — это серебро, — говорит Дэхо. — Серебро — это серебро.

Тэхо жуёт и говорит:

— Серебро — это первое среди проигравших.

— Ты пессимист.

— Я реалист с чипсами.

Дэхо подходит ко мне.

— Минджун.

— Что?

— Ты вообще бегать можешь?

— Могу.

— А плечо?

— А плечо не может.

Он кивает. Потом говорит:

— Слушай, а если Хо Сон не вернётся — выйдешь?

— Посмотрим.

— «Посмотрим» — это «нет».

— Это «посмотрим», — говорю я, и мы оба смеёмся, потому что эту фразу в школе говорят все.

Через двадцать минут Хо Сона уводят в медпункт.

— Поставь кого-нибудь другого.

— Некого. Остальные — либо в прыжках, либо не могут.

— А я могу?

Дэхо смотрит на меня прямо, без всякой жалости, и это неожиданно. Обычно, когда разговор доходит до моего плеча, люди начинают смотреть в сторону.

— Ты бегал быстрее всех в школе. Ты сто метров делал за одиннадцать.

— Я не бегаю два года.

— Я знаю. — Он вытирает лоб. — Мне не нужен рекорд. Мне нужно, чтобы кто-то взял палочку и не уронил.

У него красные щёки и совершенно измученный вид человека, которому нужно закрыть вопрос, а не сделать красиво.

— Ладно, — говорю я.

— Да?

— Ладно.

Он убегает к своей сумке. Я стою и думаю, что впервые за два года класс попросил меня о чём-то, что не касается «как ты себя чувствуешь».

На трибуне я вижу Наён.

Она сидит на третьем ряду с камерой в руках, и это единственная причина, по которой я вообще смотрю в ту сторону. Рядом с ней Суджин что-то рассказывает, размахивая руками.

Наён поднимает камеру — и я понимаю, что она снимает не поле, а меня.

Я отворачиваюсь. Потом понимаю, что это глупо: пусть снимает.

Она спускается с трибуны и подходит к ограждению.

— Ты правда побежишь?

— Правда.

— Ты можешь отказаться.

— Могу.

— И?

— И не откажусь.

Она смотрит на меня секунду, потом поднимает камеру и наводит на мою руку.

— Тогда я буду снимать.

— Зачем?

— Чтобы у тебя было доказательство, — говорит она и щёлкает. — Что ты не всегда осторожный.

Разминка. Я пробую руку: поднимаю её вверх, отвожу назад, опускаю. Плечо отвечает тянущей болью — не гвоздём, но близко. Я останавливаюсь на середине движения.

Ким Дэхо даёт мне палочку.

— Последний этап. Ты стоишь здесь, ждёшь. Придёт Чонсу, отдаст, ты бежишь прямо и не оглядываешься.

— Знаю.

— Минджун.

— Что.

— Спасибо.

Он говорит это неловко, как человек, который не привык, и уходит. Я стою с палочкой в руке. Обычная деревянная палочка, покрашенная в жёлтый, с потёртостью на одном конце. В руке она весит больше, чем должна.

Начинают.

Первый этап: Дэхо — он выкладывается так, что видно, как ему тяжело, но приходит вторым. Второй: девчонки, наш класс отстаёт на полкорпуса. Третий: Тэхо — он бежит забавно, переваливаясь, но не сдаётся, и зал смеётся не зло, а по-доброму, и он на финише поднимает руки.

Трибуна орёт.

Четвёртый — Чонсу. Он идёт по дуге, я вижу, что он выдыхается, и выхожу на метр вперёд, чтобы принять палочку раньше.

Хлопок по ладони. Жёлтая палочка у меня.

И я бегу.

Первые тридцать метров — нормально. Я вижу дорожку, вижу, как сбоку двигается второй бегун — жёлтая лента, другой класс, он на полкорпуса впереди. Трибуна ревёт, но это уже фон, я слышу только свои шаги и воздух.

На сороковом метре плечо стреляет.

Не тянет — стреляет, как будто внутри что-то порвалось именно сейчас, в тот момент, когда до конца двадцать метров. Правая рука перестаёт работать: она висит, и от неё в плечо идёт горячая волна.

Я не останавливаюсь.

Не потому, что герой. Потому что если я сейчас встану, придётся объяснять, и все будут смотреть, и Дэхо будет стоять с открытым ртом, и это будет хуже, чем боль.

Я добегаю. Второй бегун замешкался, я прохожу его на последних метрах и падаю на финишную линию первым — не красиво, всем корпусом, коленом об асфальт.

Свисток. Трибуна.

Я лежу на дорожке и смотрю в небо. Оно в этот день очень чистое, и это единственное, что я могу отметить.

Дэхо подбегает первым, следом ещё трое из класса — те самые, которые два года смотрели сквозь меня.

— Первое место! Минджун, ты дал!

Кто-то хлопает меня по спине — по правой, — и я не успеваю сдержаться: дёргаюсь так, что все замолкают.

— Всё нормально, — говорю я быстро. — Нормально.

— Ты руку?

— Нормально.

Класс уходит к трибуне.

— Минджун, ты придёшь на обед? — спрашивает одна из девчонок. Она говорит это просто, как будто мы всегда обедали вместе.

— Приду.

— Мы в два, у ворот.

Они уходят. Я сижу на асфальте. Они идут: четверо, шестеро, почти весь класс. За два года меня впервые позвали не «посидеть с краю», а на обед, где все вместе.

Потом я встаю и иду в медпункт сам, потому что объяснять никому не хочу, а врач всё равно увидит.

По дороге я прохожу под трибуной. Сверху кто-то стоит — я поднимаю голову.

Хэрин.

Она не кричит, не машет, не смеётся. Просто смотрит вниз, на меня, и держит телефон в руке. Долго. Дольше, чем нужно, чтобы снять или поздравить.

Я опускаю голову и иду дальше.

В медпункте холодно и пахнет спиртом.

Врач — женщина лет сорока, — щупает плечо и хмыкает:

— Старая травма?

— Два года.

— И ты пошёл бежать.

— Некому было.

— Ага. — Она накладывает холодный компресс. — Всегда «некому было». Потом приходят сюда и говорят «я не думал, что так будет».

Я сижу на кушетке двадцать минут. Плечо ноет ровно, без перерывов.

Врач уходит в соседний кабинет, и мы остаёмся вдвоём — я и Наён, которая уже сидит рядом.

— Покажи ещё раз, — говорит она.

Я поднимаю руку до груди и опускаю.

— Здесь останавливается, — говорю я.

— Больно?

— Если резко.

Она смотрит на мою руку, как смотрят на что-то, что надо запомнить.

— Ты её бережёшь, — говорит она.

— Всегда.

— А сегодня не берёг.

— Сегодня надо было.

Она кивает и больше не спрашивает. Мы сидим в медпункте ещё десять минут, и никто из нас не говорит ни слова.

Потом она говорит:

— Ты идиот.

— Возможно.

— Точно. — Она открывает рюкзак. — Я сняла.

Она достаёт камеру и держит её в руках — показывать нечего, плёнка. — Ты на последних метрах, — говорит она. — Глаза прищурены, рот открыт, пот, асфальт. Ничего красивого.

— Это плохой кадр, — говорю я.

— Это лучший кадр за год. Ты тут живой.

Она смотрит на камеру ещё секунду, потом на меня.

— Ты улыбаешься.

— Нет.

— Да. В самом конце. Я успела.

Я вспоминаю последние метры и понимаю, что она права: я улыбался — не специально, просто в момент, когда понял, что добежал.

Я не знал, что умею так.

— Дай посмотрю, — говорит она.

Она берёт мою руку — за запястье, аккуратно, — поднимает и опускает. Я не говорю, что больно, но она видит по лицу.