— Ты чего стоишь?

— Я не знаю, что делать.

— Ехать, — говорит Суён. — Мать зовёт ребёнка на море. Что тут думать.

— Это не мой ребёнок.

— Это вообще не аргумент.

Правило семь: не приходить друг к другу домой.

Я не придумывала его из вредности. Дом — это отдельно: дом — это мать, бабушка, Монги, незакрытая дверь, шкаф с вещами, которые я не хочу объяснять. Дом — это не про контракт.

Море — не дом. Но это семья.

Я думаю об этом два дня.

Два дня — это много. За это время я успеваю: спросить у Суён, отпустит ли она меня в субботу (отпустит), соврать бабушке, что еду с Суджин (бабушка смотрит на меня и говорит «ну-ну»), и посчитать деньги.

Поезд туда-обратно — пятьдесят пять тысяч, плюс еда. Итого шестьдесят. У меня есть: в июле Суён уезжала к матери, и я брала все смены, какие давали.

Я кладу деньги в конверт и убираю в рюкзак — во внутренний карман, как он убирает свою тетрадь.

Матери я не говорю вообще. Не потому, что боюсь, — потому что не знаю, как объяснить, чья это семья. Ночью пишу ему:

Я (23:40): Твоя мама пригласила меня на море.

Минджун (23:41): Знаю.

Я: Ты знал?

Минджун (23:41): Она сказала, что спросит. Я сказал, что не надо.

Я: Почему?

Минджун (23:42): Потому что у нас правило семь.

Я: Оно про дома.

Минджун (23:43): Море — это не дом. Но это хуже.

Я: Почему хуже?

Он не отвечает минуты три.

Минджун (23:46): Потому что там некуда уйти.

Он прав: в мотеле одна комната, один пляж, одна дорога. Там не будет школы, где можно разойтись по классам, и улицы, где можно пойти в разные стороны.

Я (23:47): Я поеду.

Минджун (23:47): Зачем?

Я (23:48): Не знаю. Спросила себя — и поняла, что хочу.

Он не отвечает. Утром я вижу, что он прочитал, но не написал ничего.

В субботу мы едем на поезде.

Миён сидит у окна, Ханыль — между нами, потому что ей одиннадцать и ей нужно видеть всё. Минджун напротив, у прохода, и он всё время смотрит в окно, хотя там поля и трубы.

— Ты был на море? — спрашивает меня Ханыль.

— Нет.

— Никогда?

— Никогда.

— А я была, — говорит она с гордостью. — Три раза. Один раз зимой, там ветер.

— Зимой?

— Мама сказала: дешёво.

Миён смеётся — коротко, в сторону.

Мы едем два часа. Я привезла с собой камеру, но не достаю: в поезде тесно, и я боюсь, что сниму что-нибудь не то. Вместо этого я считаю столбы за окном, как считаю дорожки или проезд.

Миён достаёт из сумки варёные яйца и соль в бумажке и раздаёт.

— Ешьте. В поезде дорого.

Я беру. Яйцо тёплое, соль сыплется на колени.

— Ты извини, что я так, — говорит Миён. — Пригласила, не спросив.

— Ничего.

— Я знаю, что он не хотел. — Она смотрит в окно. — Он у меня такой: всё сам, всё молча. Я думала, если приглашу я, то как будто это я решила, а не он. Тогда ему легче.

— Легче?

— Ему всегда тяжелее, когда он решает сам, — говорит Миён. — Потому что он боится ошибиться. А если решила я — ошибаться не страшно.

Она говорит это буднично, и я вдруг понимаю, откуда у него привычка всё брать на себя.

Ханыль засыпает у меня на плече — не на плече матери, а на моём, — и Миён смотрит на это и ничего не говорит.

Море оказывается серым.

Я ждала другого: что оно будет синее, как на открытках, которые вешают в школьном коридоре. На самом деле август — вода серая, песок тёплый, ветер сильный, и в нём пахнет солью и чем-то рыбным.

Мы снимаем комнату в мотеле в двух улицах от пляжа: четыре матраса на полу, телевизор, вентилятор, окно во двор.

— Тесно, — говорит Миён. — Зато недорого.

Минджун ставит сумки и уходит на пляж сразу, даже не переодеваясь. Я иду за ним.

Он стоит у воды, закатав штаны, и смотрит на горизонт.

— Холодная? — спрашиваю я.

— Очень.

— Ты её не любишь?

— Я её не понимаю, — говорит он. — В бассейне всё понятно: двадцать пять метров, стенка, разворот. А тут — ничего.

Волна заходит ему на щиколотки, он не отходит.

— Тебе тут плохо? — спрашиваю я.

— Нет. — Он думает. — Мне тут никак. Это лучше, чем плохо.

Вечером мы едим кальмаров на набережной.

Ханыль требует поехать на качелях, Миён говорит, что качели — деньги, Ханыль говорит, что качели бесплатные, и оказывается права.

— Я схожу, — говорит Миён и уходит за водой, оставляя нас втроём.

Она возвращается через десять минут.

— Качели и правда бесплатные, — говорит она. — Я думала, платные.

— Ты поэтому ушла? — спрашивает Ханыль.

— Я ушла, потому что устала.

— Ты ушла, чтобы не платить.

— Это разные вещи, — говорит Миён, и мы с Минджуном одновременно смотрим на неё: эту фразу в этой семье говорят все.

Ханыль убегает. Миён садится на парапет рядом со мной.

— Она тебя приняла, — говорит она.

— Кто?

— Ханыль. Она никого не принимает. В прошлом году три месяца не разговаривала с соседским мальчиком, потому что он наступил ей на ногу.

— Почему вы мне это говорите?

Миён пожимает плечами.

— Просто говорю.

Мы сидим на бетонном парапете. Ханыль болтает ногами и вдруг спрашивает:

— Наён — твоя девушка?

Минджун не отвечает.

Он смотрит на море и молчит так долго, что молчание становится отдельным предметом — его можно потрогать.

— Минджун, — говорит Ханыль. — Я спросила.

— Я слышал.

— Ну?

Я не смотрю на него. Я смотрю на воду — и очень стараюсь, чтобы лицо у меня ничего не выражало, потому что это не мой вопрос и не мой ответ.

— Она мой человек, — говорит он наконец.

Ханыль думает секунд пять.

— Это «да»?

— Это как есть.

— Это «да», — решает Ханыль и убегает к качелям.

Мы остаёмся вдвоём.

— Она мой человек, — повторяю я тихо, потому что мне надо это произнести, чтобы понять.

— Это не то, что ты думаешь.

— А что я думаю?

— Что это про контракт.

Я молчу.

Потому что он прав: это первое, что я подумала.

Ночью в мотеле тесно и жарко.

Миён спит у окна, Ханыль — рядом с ней, раскинувшись по-детски, как морская звезда. Мне достался матрас у двери. Минджун — у стены, в двух метрах.

Я лежу и слушаю: вентилятор, чей-то телевизор за стеной, море — хотя моря отсюда не слышно, я его придумываю.

— Ты не спишь? — говорит он тихо.

— Не сплю.

— Спи.

— Скажи ещё раз.

— Что?

— Что я твой человек.

Он молчит. Потом, очень тихо, чтобы не услышала мать:

— Ты мой человек.

Я закрываю глаза.

Утром я просыпаюсь раньше всех.

В комнате тесно и жарко, Ханыль спит поперёк матраса, Миён — у окна. Минджуна на его матрасе нет.

Я выхожу на улицу.

Он сидит на бетонных ступеньках мотеля и смотрит на дорогу, где ещё ничего не открыто.

— Ты чего?

— Не спится.

— Ты всегда не спишь.

— Ага.

Я сажусь рядом. Утро серое, море за домами, пахнет солью и мокрым песком.

— Ты мне вчера сказал…

— Не начинай.

— Хорошо.

Мы сидим и смотрим на дорогу, и это самый тихий момент за всё лето.

Обратно мы едем в воскресенье вечером.

Ханыль спит у меня на плече — снова на моём, а не на мамином, — и Миён делает вид, что не замечает.

— Спасибо, — говорит она тихо, когда поезд идёт.

— За что?

— За то, что поехала. — Она смотрит в окно. — Он в первый раз за два года смеялся при ком-то, кроме Ханыль.

— Он смеётся.

— Он смеётся один раз в месяц, — говорит Миён. — Я знаю свой календарь.

За окном темно и ничего не видно. Минджун напротив спит с открытым ртом, как ребёнок.

— Вы будете вместе? — спрашивает Миён.

— Не знаю.

— Я тоже не знала, — говорит она. — С его отцом. Я не знала до последнего дня.