— Думал, ты струсишь. — он усмехнулся, но глаза остались темными и серьезными.

— Я не из пугливых, Цербер.— я склонила голову набок, разглядывая его с преувеличенным вниманием, будто оценивая породистую, но избалованную собаку.

— Это я уже понял. — он окинул меня взглядом, задержавшись на колосках. — Только вот косички эти… Ты что, собралась на сеновал? Или решила, что я поведу тебя в деревню к бабушке?

Я фыркнула, чувствуя, как внутри вспыхивает раздражение.

Теплое, живое, лучше, чем страх.

— А ты, я смотрю, решил надеть все лучшее сразу? — я кивнула на его куртку. — Кожаная, черная… Ты бы еще клыки вставил для антуража.

Он моргнул. На секунду завис, но вдруг коротко хохотнул, запрокинув голову. Звук был низким, рваным, будто он давно не смеялся по-настоящему.

— Дерзкая. — протянул он.

— А ты это только сейчас понял, Зарецкий? — я улыбнулась, глядя ему прямо в глаза. — Мне казалось ты посообразительней.

Он смотрел на меня так, будто я только что отвесила ему пощечину, и ему понравилось. Глаза потемнели, в них мелькнуло что-то хищное, и я поняла: он не привык, чтобы с ним так разговаривали. Но ему это чертовски нравилось.

— Идем? Или ты так и будешь стоять столбом? — я сделала шаг вперед, обходя его.

Он не ответил. Но я кожей почувствовала, как он развернулся и пошел за мной. Шаги тяжелые, неторопливые. И когда он поровнялся, то меня словно коснулся ток.

Я помнила, что он пригласил, что-то про кафе говорил, но мне хотелось сначала прогуляться по парку, точнее тому, что в этом городе называли «парком», нагулять аппетит и подышать вечерним воздухом.

Он шел рядом, и от этого близкого присутствия у меня внутри все переворачивалось. Я старалась дышать ровно, но между нами будто протянули оголенный провод. Воздух потрескивал, а каждый шаг сокращал расстояние до неизбежности. Мы свернули на дорожку, которая вилась вдоль старого пруда. Здесь деревья росли так плотно, что фонари почти не пробивались сквозь ветки, и темнота была густой, тягучей, как сироп. Его шаги оставались тежелыми, но неторопливыми.

Мы просто шли. Молча. Без общей цели. И от этого по позвоночнику бежали мураши.

Я не знала, как заговорить с ним и о чем, и он похоже тоже. Казалось, что спросить банальное «расскажи о себе», прозвучит как оскорбление для наших… отношений.

Мы сейчас были в одинакого скованных условиях, оба не знали, что делать дальше и чем закончится наше внезапное свидание.

И это ощутимое замешательство почему-то забавляло меня больше, чем пугало.

— Ну и куда ты меня ведешь? — спросил он наконец, его голос низкий, с ленцой. — В лес, чтобы прикопать тело?

— А ты боишься, что я прикопаю именно тебя? — я усмехнулась, не останавливаясь. — Или переживаешь, что я знаю тут места поинтереснее, чем твои кафешки?

— Интереснее, это куда? — он усмехнулся. — Романтический ужин при луне? Будешь мне стихи читать?

Я фыркнула, остановилась и развернулась к нему лицом. Он замер в паре шагов, освещенный лишь тусклым светом из далека. Тени падали на его лицо, делая его резче, опаснее. И я вдруг поняла, что мы наконец одни. По-настоящему одни, без толпы, без случайных встреч в коридорах.

— Стихи? — я склонила голову. — А ты, я смотрю, любитель сладенького? Я думала, Цербер питается только мясом.

— Мясо — это по будням. — он шагнул ближе, еще ближе, так, что между нами осталось сантиметров двадцать. — А по праздникам я позволяю себе десерт. Вопрос, что ты сегодня: основное блюдо или закуска?

Я не отвела взгляд, хоть сердце колотилось где-то в горле. Вместо этого я сделала шаг к нему. САМА. Специально, сократив расстояние до неприличного. Теперь я чувствовала его запах — кожа, парфюм, холодный воздух. И это сбивало с толку.

— А может, я вообще не в меню? — сказала я тихо, глядя ему в глаза. — Может, я, это отдельная история, которую ты еще не читал?

Он смотрел на меня долго. Так долго, что я начала слышать собственное сердцебиение. А потом он вдруг поднял руку и медленно, осторожно, будто боялся спугнуть дикую птицу, пригладил мои волосы. Его пальцы скользнули по коже, и от этого прикосновения по телу пробежал разряд.

— Ты не история, Мира. — сказал он хрипло. — Ты… код, в котором я нихера не понимаю. И это меня бесит. Потому что я привык понимать все сразу.

— А я не обязана быть понятной. — я почувствовала, как губы сами расплываются в улыбке. — Привыкай.

Он усмехнулся, но в глазах осталась серьезность. Он не убрал руку. Так и стоял, касаясь кончиками пальцев моей шеи, и я чувствовала, как у меня под кожей вспыхивает тепло.

— Привыкаю, — сказал он, и его голос прозвучал почти шепотом. — а что ты будешь делать, если я не захочу отвыкать?

Вопрос повис между нами, тяжелый, как осенний воздух перед грозой. Я не знала, что на него ответить.

Потому что честный ответ звучал бы: «Я тоже не захочу».

Но говорить это вслух — значило сдаться.

А я еще была не готова.

— Идем. — я мягко отвела его руку, но не отстранилась, а взяла за пальцы и потянула за собой. — Ты обещал мне ужин, и я уже проголодалась. А разговоры о том, кто от кого не отвыкнет, оставим на потом.

Он не сопротивлялся. Даже наоборот, сжал мою ладонь, и его пальцы переплелись с моими. Он шел за мной, и я чувствовала его взгляд на затылке, и это было странно… идти с ним вот так, держась за руки, посреди вечернего парка, когда совсем недавно мы царапались словами, как два диких кота.

— А ты знаешь, что у тебя колоски смешно торчат? — сказал он вдруг, и в голосе проскочили смешливые нотки. — Как у кота, который услышал шорох и навострил уши.

Я не удивилась услышав от него верное название. У него большая семья, он наверняка знал все женские штучки.

— А ты знаешь, что у тебя наглость — это способ скрыть, что ты на самом деле милый? — парировала я, не оборачиваясь.

Он резко остановился, и я остановилась вместе с ним. Обернулась. В свете редкого фонаря я увидела, как его челюсть напряглась, а в глазах мелькнуло что-то странное. Не злость. Скорее удивление.

— Какой я? — переспросил Ян.

Внутри все сжалось от того, как он смотрел на меня. Не хищником. Не насмешливо. А так, будто я только что сказала что-то, что перевернуло в нем что-то важное, и он не знал, как на это реагировать.

— Милый. — повторила я спокойно, хотя сердце колотилось как бешеное. — Такой, который любит свою семью и готов разорвать за них. Который приглашает на свидание, а потом делает вид, что ему все равно. Но это мне не все равно, Цербер. Я вижу тебя.

Он молчал. Секунд десять, наверное, хотя казалось вечность. А потом он усмехнулся, но как-то иначе, не привычно-колко, а с теплой хрипотцой.

— Милый. — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Меня еще никто так не называл. Обычно — мудаком.

— Значит, я первая. — я пожала плечами, стараясь, чтобы голос звучал легкомысленно, хотя внутри все дрожало от того, каким он стал сейчас. — Привыкай, Зарецкий.

Он сделал шаг ко мне. Один. И я почувствовала, как воздух между нами стал плотным, как перед грозой.

— Ты вообще понимаешь, что со мной делаешь? — спросил он тихо, и в голосе проскользнула опасная нотка. — Я привык быть тем, кого боятся. А ты приходишь, смотришь на меня этими своими глазищами и называешь милым. И я… — он осекся, сжал челюсть.

— И ты что? — я подняла бровь, хотя внутри все перевернулось от его слов.

Смотрит на меня… глазищами.

«Он замечает, какие у меня глаза?»

— И я не знаю, что с этим делать. — сказал он почти зло, зло на самого себя, я поняла, не на меня. — Ты выбиваешь меня из колеи, Мира. А я этого не люблю.

Я сделала шаг к нему. Теперь уже между нами не осталось ничего. Я видела его дыхание, чувствовала его тепло, и от этого внутри все тянуло к нему, как магнит.

— А я не люблю, когда из меня делают загадку, которую нужно разгадать, — сказала я тихо. — я просто девушка, которая хочет есть. И которая, кажется, начинает привыкать к одному наглому Церберу, который делает вид, что ему ничего не нужно.