Совет проголосовал за пилот и поручил за три рабочих дня подготовить положение, бюджет и формы согласий. До утверждения положения новых прав в цифровом архиве мне не выдавали. В протоколе меня назвали руководителем проекта.

- Директорское предложение вы отклоняете? - уточнила представитель.

- Да.

Она написала на проекте: «Отказалась». Я поставила подпись рядом.

Оставалась должность, без которой в понедельник некому было открыть планёрку. Марат повернулся к Эльзе.

- Эльза Нагорная, согласны временно исполнять обязанности директора?

Она не ответила сразу. Налила воду, выпила половину и только потом положила обе ладони на стол.

- Я знаю расписание групп, людей и все места, где у нас прячутся неподписанные накладные, - сказала она. - Но я никогда не отвечала за учреждение целиком. И соглашаться из дружбы с Миррой не стану.

- Тогда назовите условия, - предложила представитель.

- Письменный срок. Ровно тридцать календарных дней с восемнадцати часов сегодня, без формулы «до особого распоряжения». Любое открытие, закрытие или расширение служебного доступа только по двум решениям: моему и назначенного советом ответственного по безопасности. И мне нужны не телефонные обещания, а назначенные приказом администратор и юрист на весь срок.

- Вы хотите право отказаться от спорного доступа? - спросил Марат.

- Я хочу, чтобы одного моего страха или одной чужой уверенности было недостаточно. Две подписи и запись основания.

Представитель внесла условия в приказ. Ответственным по безопасности назначили резервного администратора, который не участвовал в первичном изъятии. За юридическое сопровождение отвечал сотрудник учредителя с указанными часами приёма и обязанностью присутствовать при кадровых и договорных решениях.

Эльза прочла весь лист. На словах «тридцать календарных дней» задержалась, потом проверила последнюю дату по календарю секретаря.

- Теперь подпишу, - сказала она. - Страшно мне от этого не перестало.

- И не обязано, - ответила я.

Она подписала приказ в 17:43. Крышка ручки снова не закрылась с первого раза, и Эльза тихо выругалась. Несколько человек засмеялись, не потому что трудное закончилось, а потому что за четыре часа даже осторожность уставала сидеть прямо.

До конца заседания оставались программа и мой кабинет. В проекте календаря восстановленную премьеру поставили на ближайшую субботу. Я пересчитала клетки.

- Это семь дней, - сказала я. - В плане программы записано девять.

Секретарь провела пальцем дальше.

- Тогда понедельник.

- Запишите без двусмысленности, - попросила я. - Понедельник, ровно через девять календарных дней после сегодняшней субботы.

В протокол внесли вечерний сеанс в 19:00. Допуск зависел от контрольной проверки, двух подписей приёмки и сохранности чистой версии. Мы не запускали программу снова и не объявляли премьеру уже состоявшейся.

Последним листом стал акт восстановления моего доступа в методический кабинет. Не к планировщику, не к административным учётным записям и не к сейфу совета. Только дверь методического кабинета и находящиеся в нём бумажные рабочие материалы в пределах должности методиста.

- Доступ действует с момента подписания, - прочитала представитель работодателя. - Замок и содержимое принимаем по описи.

В 18:17 Марат закрыл заседание. Открытого объявления не было. Секретарь собрала решения, представитель работодателя унесла кадровые экземпляры, а я вместе с Эльзой и сотрудником охраны поехала обратно в «Меридиан».

На третьем этаже было тихо. Субботняя уборщица протирала стекло у лестницы и посторонилась, когда охранник приложил мастер-карту к моему кабинету. Зелёный огонёк загорелся без торжественности.

Сначала мы сверили номер замка и пломбу на шкафу с прежним актом осмотра. Потом охранник проверил мою обычную дверную карту. Она открыла кабинет со второго раза: я приложила её слишком быстро.

- Ещё раз, спокойно, - сказал он.

Я приложила карту ровно. Замок щёлкнул. Охранник отметил восстановление доступа и дал мне расписаться. Никакого нового аппаратного токена среди выданного не было. M-01 не нашли и мне не возвращали.

В кабинете пахло бумагой и сухим теплом батареи. Папки по-прежнему стояли в порядке, который оставили после осмотра: юбилейные программы между школьными, договоры рядом с фотографиями, серая папка с актами на верхней полке.

Эльза сняла пальто.

- Помочь?

- Проверь лучше опись. Я помню, где что стояло.

Я вернула школьные сценарии на нижнюю полку, авторские версии поставила по годам, а акты отделила от договоров пустой картонной вставкой. Юбилейную папку не прятала и не выставляла вперёд. Она встала между программами своего года, где ей и было место.

Эльза сверяла номера и иногда называла пропущенную строку. Охранник ждал у двери, листая служебный телефон. Через двадцать минут полки снова позволяли взять нужную папку, не вспоминая, кто переставил её раньше.

- Всё по описи, - сказала Эльза. - Кроме чёрного индекса. Его отсутствие уже отмечено в старом акте.

- Значит, не будем находить его задним числом.

Мы подписали дополнение. Я положила на стол черновик реестра с четырьмя колонками, но не открыла компьютер. До положения лаборатории это оставалось предложением на бумаге.

В коридоре пробили семь часов. Эльза ушла сдавать акт охране. Я закрыла шкаф, проверила окно и положила дверную карту в боковой карман сумки.

Телефон коротко завибрировал. На экране было сообщение Якова:

«В воскресенье заберу личные вещи и съеду до восемнадцати, как записали. Точное время сообщу утром»

Глава 41. Маленький проектор на кухне

В десять утра Яков позвонил в дверь.

Точное время он прислал в восемь двенадцать. Я открыла после второго звонка. На нём были тёмные брюки, чистый тонкий джемпер и пальто. Под мышкой он держал плоский картонный конверт.

- Зачем звонишь? Ключ у тебя.

- Пока у меня. Но ты дома.

Он вытер ботинки, повесил пальто и поставил у стены две сложенные коробки. Я осталась в домашних брюках и тонком джемпере. Переодеваться ради раздела проводов, книг и зимней обуви было бы странно.

- Договор подписан? - спросила я.

- Вчера вечером. Двухкомнатная квартира, нормальная кухня, закрытая стоянка. Хозяин передал ключи. Я уже отвёз туда постельное бельё и продукты.

- Грузчики?

- Двое. Будут в шестнадцать пятнадцать. Повезу на своей машине, крупной мебели я не забираю. Если не успеем к их приезду, они подождут по тарифу.

Ни гостиницы на одну ночь, ни просьбы оставить его до понедельника в этом ответе не было. Я взяла с комода маркер и четыре чистые наклейки.

- Сначала разделим то, из-за чего потом придётся открывать коробки.

- Документы?

- Документы, альбомы и провода. Одежду ты знаешь без меня.

На кухонном столе появились четыре пометки: «Яков», «Мирра», «оцифровка», «решить после оценки». Яков прочитал последнюю.

- Это про вещи или квартиру?

- Про вещи. До квартиры дойдём отдельным списком.

Он не стал предлагать пятый вариант с надписью «общее навсегда». В спальне снял с вешалок костюмы, каждый убрал в чехол. Рубашки сложил стопками, обувь разложил по коробкам и подписал сам. Я проверяла только спорные папки и общий шкаф.

К одиннадцати у двери стояли три коробки с его именем. В четвёртой лежали лекционные конспекты, удостоверения старых конференций и папка с договорами на личные выступления. Яков вынул из неё квитанцию за ремонт домашнего холодильника.

- Общий расход, - сказал он.

- Оставь к коммунальным документам.

- Копию себе сделаю.

Он положил квитанцию в прозрачный файл, а не в карман. Рядом я собрала выписки по общему бытовому счёту и последние показания счётчиков. Разговор шёл медленнее упаковки: у каждой бумаги находилось назначение, но ни одна не объясняла сорок лет брака.