- Это у вас впервые?
Яков не стал переспрашивать.
- Нет.
Он не добавил объяснений.
- Давно?
- Мирра, точная дата сейчас ничего не изменит.
- Для тебя, возможно.
- Для нас обоих.
Я рассмеялась. Звук получился чужой, и я сразу замолчала.
- Скажи нормально, Яков. Без «для нас», без красивой подачи.
- Что ты хочешь услышать?
- Правду. Простыми словами.
Он посмотрел на работающие лампы, на центральный аппарат, на закрытую дверь.
- У меня отношения с Юлей.
- И ты собирался объявить, что я добровольно ухожу.
- Это разные вещи.
- Вы обсуждали их без одежды в моей программе.
- Не смешивай это с работой.
Он произнёс фразу спокойно, даже терпеливо. Так он разговаривал с посетителем, который требовал вернуть деньги, потому что в планетарии не выдали телескоп.
Я спустилась к первому ряду. На кресле, где сидел Яков, осталась вмятина. Через десять минут никто не понял бы, что здесь происходило.
- Ты сам их смешал, - сказала я. - Назначил ей мой архив и мою должность между двумя поцелуями.
- Твою должность никто ей не назначал. Цифровой отдел существует в проекте уже полгода.
- А моя пенсия?
- Почётная позиция консультанта. С сохранением кабинета, имени, участия в программах.
- Без доступа к технике.
Яков поморщился.
- Ты услышала кусок частного разговора.
- Достаточный кусок.
- Нет. Ты сейчас выбираешь самые обидные слова и складываешь из них решение, которого ещё нет.
Я смотрела на него и узнавала каждую паузу. Сначала Яков давал собеседнику выговориться. Потом исправлял формулировки. Когда человек начинал спорить уже не о сути, а о словах, муж предлагал разумный компромисс.
Я видела, как эта техника работает на заседаниях. Дома она казалась заботой.
- Где моё заявление? - спросила я.
- Какое заявление?
- О добровольном уходе.
- Мы могли подготовить его после юбилея.
- После того, как ты объявил бы решение со сцены?
- Я хотел поблагодарить тебя при полном зале. Цветы, ролик, коллеги, дети на связи. Ты ненавидишь разговоры о возрасте и всё откладываешь. Я подумал, что так будет легче.
- Мне?
- Да, тебе.
Он ответил без улыбки. Наверное, часть его действительно верила в сказанное. От этого становилось хуже.
Яков подошёл к пульту у первого ряда, проверил, погашены ли маленькие лампы подсветки. Он не был оператором моей квалификации, но всю взрослую жизнь проработал в планетарии и знал порядок закрытия.
- Ты последние месяцы остаёшься по ночам, - сказал он. - Пропускаешь бассейн, забываешь поесть, трижды переделываешь один переход. Это не нормально.
- Я готовлю юбилейную программу и веду обычное расписание.
- Именно. Ты никому не отдаёшь работу.
- Сегодня отдала тебе зал на восемнадцать минут. Ты распорядился.
Он провёл ладонью по лицу.
- Это было глупо.
- Что именно?
Яков посмотрел прямо на меня.
- Использовать зал. Я не должен был.
- А Юлиану?
Он отвёл взгляд к куполу.
- Я не собираюсь обсуждать её вот так.
- Голой обсуждать удобнее?
- Мирра.
В его голосе появилась усталость, словно тяжёлый вечер устроила я.
Я поднялась в операторскую. На правом мониторе всё ещё был открыт журнал запуска. Копии лежали в двух папках. Я закрыла окно, проверила состояние каналов и записала время завершения в бумажный журнал. Рука дрогнула на последней цифре. Я зачеркнула её одной линией и написала верно рядом.
Яков вошёл следом, но к пульту не прикасался.
- Ты сохраняешь лог? - спросил он.
- Да.
- Зачем?
- Потому что запуск был вне расписания.
- Я директор. У меня есть доступ.
- Поэтому в строке и стоит твоё имя.
Он хотел сказать что-то ещё, но передумал. Я вынула из ящика личную рабочую тетрадь, положила её в сумку и надела пальто.
- Архив принадлежит планетарию, - сказал Яков.
Я застегнула верхнюю пуговицу.
- Программы создавались здесь, на оборудовании учреждения. Их нужно привести в порядок, оцифровать, открыть для новых авторов. Я говорил об этом много раз.
- Ты говорил «мы когда-нибудь займёмся».
- Теперь есть Юля. Она умеет работать с полнокупольным контентом быстрее нас обоих.
- Значит, всё-таки быстрее. Не лучше.
- Я не сравниваю вас как женщин.
- Какая осторожность.
- Я сравниваю способы работы. И не отнимаю у тебя авторство.
- В вашей новой редакции моё имя где?
Яков задержался.
- Мы ещё не утвердили титры.
- Зато утвердили мой уход.
- Ничего не утверждено.
Я взяла бумажный журнал и понесла его в шкаф. Яков посторонился. В тесной операторской мы всегда двигались легко, не сталкиваясь. Сейчас его локоть задел моё плечо. Он сразу отступил.
- Поедем домой, - сказал он. - Здесь этот разговор всё равно не закончится.
Мне хотелось ответить, что домой он может ехать один. За окнами усилился дождь, такси пришлось бы ждать, а наши вещи, документы и общие годы никуда не исчезли от одной правильной реплики. Я заперла шкаф, выключила монитор и взяла сумку.
- Сначала проверь служебный вход, - сказала я. - Юлиана могла не захлопнуть дверь.
Яков молча пошёл вниз.
Дверь была закрыта. Охранник поднял голову от журнала и спросил, удалось ли закончить сюрприз. Яков ответил, что мы задержались из-за правок. Голос у него снова стал директорским. Я расписалась за закрытие зала и не стала исправлять его версию при постороннем человеке.
В машине Яков включил обогрев моего сиденья. Я выключила его через минуту: было слишком жарко. Он не спросил почему.
Дождь размазывал свет фонарей по лобовому стеклу. Яков вёл аккуратно, притормозил у тёмного перехода, пропустил женщину с собакой. Потом привычно выругал городские службы за перегоревшую лампу. Я едва не ответила, что заявку на неё подавали ещё в понедельник. Мы много лет разговаривали в машине короткими фразами, продолжая утром начатое вечером. Привычка подсовывала реплики даже теперь.
- Юлиана не виновата одна, - сказал Яков, не отрывая глаз от дороги.
- Я этого не говорила.
- Ты смотрела на неё так, будто она украла твою жизнь.
- Она участвовала.
- Я тоже.
- Наконец-то простое предложение.
Он сжал руль.
- Я не ухожу из семьи.
- Ты решил это без меня?
- Я хочу, чтобы мы не принимали решений в состоянии шока.
- «Мы» снова вернулось.
- Потому что сорок лет не исчезают за вечер.
Я отвернулась к окну. В стекле отражалось моё бледное, усталое лицо. За последний час оно не стало мудрее.
У подъезда Яков поставил машину на обычное место. Взял из багажника складной зонт, раскрыл над нами. Мы дошли до двери рядом, не касаясь друг друга. Со стороны это могло выглядеть как внимательность мужа.
В квартире было тепло. На кухонном столе осталась утренняя сахарница, у раковины сохла сковорода после омлета. Яков снял пиджак, повесил его в шкаф и пошёл мыть руки. Я поставила мокрый зонт в ванну и поймала себя на желании вытереть капли в прихожей.
Тряпка лежала там же, где всегда.
Я прошла мимо.
Яков наполнил чайник, достал две чашки. Мне поставил белую с синей каймой, себе серую. В холодильнике стояла кастрюля супа, лежали сыр, яйца и контейнер с запечёнными овощами.
- Подогреть тебе суп? - спросил он.
- Нет.
- Ты не ужинала.
- Чай.
Он добавил в мою чашку лимон и ложку мёда. Я хотела сказать, что вечером пью без мёда, но вспомнила: без мёда я пила весной, когда болело горло. Яков ничего не перепутал.
Мы сели друг напротив друга.
- Я не перестал тебя любить, - сказал он.
Фраза прозвучала ровно. Не как признание, а как пункт, который он считал важным внести в протокол.
- Это должно помочь?
- Это правда.
- У тебя отношения с Юлианой.
- Да.
- И ты любишь меня.
- Люди сложнее одной ошибки.
