- Вы правда выключаете звёзды одной кнопкой? - спросил мальчик из последнего ряда.

Его мать уже держала в руках шарф и явно мечтала добраться до гардероба раньше остальных. Мальчик, напротив, уходить не собирался. Он смотрел то на купол, где таял Млечный Путь, то на старый звёздный аппарат в центре зала.

- Если бы одной, я бы сейчас ответила «да» и давно была дома, - сказала я. - Но звёзды у нас упрямые.

Он удовлетворённо кивнул, будто именно это и подозревал. Мать извинилась за задержку, я заверила её, что планетарий существует ради таких вопросов, и подождала, пока за ними закроется дверь.

В зале остался запах влажных пальто и слабый шорох вентиляции. На куполе ещё горели несколько оптических звёзд. Я вернулась к микрофону, сняла очки и провела пальцем по строке в бумажном тексте. Во время сеанса я переставила две фразы местами. Теперь переход от Полярной звезды к сезонному небу звучал проще. Надо было внести правку в файл, пока я помнила точную интонацию.

Дежурный оператор уже прогнал серое поле и проверил цифровые каналы. На левом мониторе шесть зелёных значков стояли ровным столбцом. На правом плейлист дошёл до команды завершения.

- Мирра, я всё, - сказала Эльза из дверей операторской. - Гардеробщица грозит запереть нас вместе с номерками.

Она держала сумку под мышкой и пыталась застегнуть её одной рукой.

- Иди. Я допишу переход и проверю четыре минуты юбилейной программы.

- Четыре минуты у тебя растягиваются до полуночи.

- Сегодня не растянутся.

Эльза посмотрела на часы, потом на меня.

- Яков заберёт тебя?

- Он на встрече с городскими партнёрами. Приедет поздно.

- Тогда вызови такси. На набережной дождь.

- Вызову.

Она не поверила, но спорить не стала. Подошла, поправила на краю пульта загнувшийся лист и сказала:

- Только не переделывай финал. Я на нём вчера чуть не расплакалась, а два раза за неделю мне нельзя.

- Это внутреннее правило?

- С сегодняшнего дня.

Эльза ушла. Через минуту хлопнула дверь служебного входа, и здание стало принадлежать вентиляторам, дежурному охраннику внизу и мне.

До нашей с Яковом годовщины оставалось двенадцать дней. Сорок лет брака помещались в календаре в одну клетку, а в рабочей папке занимали десятки гигабайт. Я собрала фотографии, отсканировала старые открытки, нашла карту неба над Верхнеозёрском в вечер нашей свадьбы. В финале цифровое изображение должно было погаснуть, оставив только звёзды старого аппарата. Те самые, которые я показывала посетителям, когда была молодой лекторшей и ещё читала текст быстрее, чем публика успевала поднять головы.

Яков программы не видел. Он знал, что я готовлю юбилейный сюрприз, и с любопытством директора пытался заглянуть в черновики. Утром он спросил, будет ли в финале наша фотография у Дома культуры. Я ответила, что человек, столько лет терпевший мои сюрпризы, подождёт ещё двенадцать дней.

Он засмеялся, поцеловал меня в висок и поставил передо мной тарелку с омлетом. Обычное утро. Он жаловался на подрядчика, я искала очки, которые лежали рядом с сахарницей. Перед уходом Яков напомнил, что вернётся поздно. Я попросила не шуметь ключами, если уже буду спать.

Правка и сверка бумажного текста заняли почти двадцать минут. Я сохранила правку в лекции и открыла папку с программой. Файл «Небо нашей свадьбы» лежал на месте, версия семнадцатая, время последнего изменения - шесть часов вечера. Я проверила номер звуковой дорожки, выбрала короткий фрагмент и потянулась к кнопке тестового запуска.

Кнопка была неактивна.

Сначала я решила, что дежурный оператор не завершил предыдущий плейлист. Посмотрела на левый монитор. Цифровые каналы работали, звук был выведен в зал, старый аппарат находился в режиме показа. На правом экране бежал таймкод.

00:18:42.

Под ним стояло название моей программы.

Я выпрямилась и снова надела очки. В расписании последним значился вечерний сеанс, а после него - закрытие зала. Отметки о репетиции не было. Я открыла журнал текущей смены. Запуск прошёл с директорской учётной записи восемнадцать минут назад.

Яков мог приехать после встречи и решить посмотреть сюрприз. Это было на него похоже. Терпения у него хватало на переговоры, на чиновников и на длинные приветственные речи. С подарками он становился мальчишкой.

Но машины Якова у служебного входа я не слышала. И зачем ему было запускать программу в пустом зале, не позвав меня из соседней комнаты?

На пульте ещё горел канал обратной связи с залом. Из контрольного динамика донёсся короткий женский смех.

Я замерла, прислушалась и убрала руку с мыши. В моей звуковой дорожке смеха не было. Там шёл тихий инструментальный фрагмент и запись осеннего дождя, которую Ринат когда-то сделал для школьной программы.

Женщина засмеялась снова. Теперь тише, с придыханием.

Я прибавила громкость контрольного канала. Динамик принёс шелест ткани, негромкий стук, потом голос Якова:

- Осторожнее. Кресло откидывается.

Он говорил близко к заловому микрофону. Не директорским голосом, не тем бархатным баритоном, которым приветствовал попечителей. Эту хриплую, срывающуюся интонацию я знала точнее любого журнала запуска.

Мне следовало остановить программу. В пустом зале нельзя было оставлять работающий комплекс без оператора. Следовало вызвать охранника, спросить Якова по внутреннему телефону, открыть дверь и включить свет.

Вместо этого я сняла с крючка служебную карточку и пошла в проекционную галерею.

Там было тесно и темно. За перфорированными панелями купола шумел воздух. По внешней стене тянулась узкая дорожка, на которой мы проверяли проекторы и кабели. Белый служебный свет испортил бы изображение, поэтому я не стала его включать. Эту галерею я знала ступнями: два шага до низкой балки, ещё семь до поворота, металлический порог у боковой двери.

На третьем шаге я задела пальцами холодный кожух и остановилась. Не от боли. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы заставить руку разжаться.

За стеной Яков что-то сказал. Женский голос ответил:

- Здесь нас точно никто не увидит?

Юлиана.

Днём она сидела в монтажной, быстро двигала фрагменты на экране и просила всех не разговаривать над её правым плечом. Она умела за десять минут исправить титры, за пять - найти нужный кадр, а за одну планёрку три раза произнести слово «устаревший» так, чтобы никто не мог обвинить её в грубости. Тёмные волосы она собирала на затылке карандашом, который постоянно теряла.

Сейчас её голос звучал совсем иначе.

- Охранник наверху не бывает, - ответил Яков. - Мирра должна была уйти.

Должна была.

Я дошла до боковой двери и осторожно нажала ручку. Дверь открывалась за последним рядом, в тени у стены. Отсюда был виден весь купол и часть первого ряда.

«Небо нашей свадьбы» дошло до сцены с осенними созвездиями. Над залом горели звёзды даты, которую я всегда считала нашей. Цифровая линия горизонта проходила по краю купола, старый аппарат давал чистые оптические точки. Я сама подбирала яркость, чтобы они не спорили друг с другом.

В первом ряду двигались два силуэта.

Сначала я увидела пиджак Якова. Он лежал на соседнем кресле, аккуратно сложенный пополам. Рядом стояли его туфли. Даже торопясь к чужой женщине, мой муж не бросал обувь в проходе.

Юлиана сидела на нём верхом. Её блузка была распахнута, юбка собрана у бёдер. Ладонь Якова лежала у неё на пояснице, другая скользила по голому бедру. Его рубашка была расстёгнута, брюки спущены достаточно, чтобы движение её тела не оставляло места для удобного объяснения.

Она наклонилась, и он поцеловал её грудь.

Яков всегда закрывал глаза в этот момент.

Эта мелочь ударила сильнее наготы. Я знала, как напрягалась его шея, как большой палец медленно проводил круг по коже, как после нескольких быстрых движений он просил не спешить. Мне не пришлось додумывать, что между ними происходило. Моё тело узнало знакомый ритм раньше, чем разум согласился назвать увиденное.