Мама мне подготовила ещё более провокационный наряд, чем ранее.

— Мама, какую цель ты преследуешь, признайся? Где юбка? Где практичность?

— Я реализую свои идеи, и, коли ты дала добро, то терпи. Юбки не будет. Рубашка длинная, оверсайз будет до середины бедра. Вот так… Чуть выше… — в её голосе звучало озорство. — Чтобы у парня давление подскочило. Как у курсанта на осмотре. — прикладывая ко мне пуловер озвучила она. — Практично ты уже одевалась. Толку ноль. Какая цель у твоей матери? Сплавить какому нибудь бедолаге, пусть в него потом голова болит.— посмеиваясь перебирала она одежду.

Мне выдали папину белую рубашку, которая, и правда оказалась мне до середины бедра. Она пахла свежестью и еле уловимым запахом кожи и сандала — папиным любимым одеколоном и окунала меня в детство. Поверх неё мне выдали пуловер песочного цвета, длиной немногим короче рубашки, чёрные чулки, чёрные высокие сапоги и плащ песочного цвета, вручили чёрную сумку.

Мама прохладными пальцами порхала, красиво подворачивая рукава, поправила складки понизу. Отошла и взглянула на проделанную работу.

— Очень симпатично и провокационно. Думаю, не замерзнешь.

— Мама, откуда такие познания? — я не переставала поражаться.

— Дочь, ты думаешь, что я старая и ничего дальше кухни меня не интересует, а между тем я ещё у вас молодая, общаюсь, как и ты, с подругами, хожу в модные места и интересуюсь модой. Мы с твоим отцом ещё молодые! Когда тебе будет как мне, вспомнишь мои слова и поймёшь.

— Мама, ты прелесть и совсем молодая у нас! А ты с отцом говорила о нашем разговоре?

— Спасибо, подлиза... Говорила, и он не в восторге. Ему нужно время. Иди спать, Алёнушка.

Я ушла в комнату, позвонила Жене, но он не ответил, и я легла спать. Ночью пришло сообщение от него, но прочитала я его уже утром:

Евгений: «Лисичка, ты хоть представляешь, как я злился, что не услышал звонка?

Прости. Придётся завтра целовать тебя вдвое дольше в отместку.»

Утро наступило, как всегда, слишком быстро. Всё по таймингу: неслась на остановку счастливой боеголовкой. Женя уже ждал, улыбался своими озёрами.

Он протянул мне мандарины и воду: «Полезный перекус». Этот простой жест заботы заставил меня растаять.

Мы ехали стоя, толкались, прижимались друг к другу и целовались украдкой. Его пальцы скользнули по пуговицам плаща, задержались на бедре. Дыхание стало резче, когда он понял, насколько коротка рубашка. Толпа напирала — он досадливо выдохнул и ограничился объятиями.

— Ты… — всё-таки провёл ладонью по моему бедру, чувствуя голую кожу под тканью. Прочистил горло, будто возвращал голос. — Довольно смело… Это вообще законно?

— Думаю, да, — я провокационно улыбнулась.

— Если не считать, что ты забыла одеться… Я волнуюсь за тебя… и за себя — тоже.

— Да? Но я уже так еду.

Он помолчал, вздохнул, снова прижался:

— Нет в жизни справедливости. Устраивайся к нам в часть медиком. Буду болеть часто и долго.

— Тогда нужно подождать. Пока я даже медсестрой не могу работать.

— Нет, не пойдёт. Там куча мужиков — все сразу начнут кашлять и падать с лестниц.

— А зачем мне они? Там будешь ты…

— Может, вечером заеду и проверю твою компетентность?

— Заманчиво. Я могу подумать?

— Недолго. Я не шучу. Наберу, как закончу.

— Я тоже не шучу.

В институте на меня оглядывались, а я улыбалась и плыла — очарованная своим амуром.

— Прелесть моя малиновая, ты юбочку забыла надеть, — прошептал Витя, вкладывая мне в руку стакан кофе.

— Не оригинально, но приятно. Спасибо.

Хотела чмокнуть его в щёку, но вспомнила о плане держать дистанцию. План подождёт. Не сегодня.

— Малибу, с каждым днём твои наряды всё короче. Жду завтрашнего утра, — хмыкнул он.

Витя положил руку мне на плечо, навалился — и мы потопали на пары. Он смотрел в телефон и не поднимал голову. Чувствую себя поводырём. Навстречу шли первокурсники, среди них — Мартынова. Она скользнула по нам взглядом, зло чиркнула глазом и отвернулась, заговорив с однокурсницей. Я заметила её, а Витя — нет. Мне стало жаль девушку, и я аккуратно вывернулась из его захвата. Остановилась, полезла в сумку — тянула время, надеясь, что Витя пойдёт дальше. Достала халат и шапочку, посмотрелась в зеркальце, подкрасила губы. Стоит, не уходит. Залип в телефоне.

Покопавшись, нашла жвачку, покосилась назад: Мартынова стояла в холле, делая вид, что не смотрит, но смешно крутила головой, как сова. Это было заметно даже отсюда. А Витя всё ещё торчал рядом, уткнувшись в ленту. Я поводила ладонью у него перед лицом. Поднял вопросительный взгляд, отобрал у меня пачку, отделил подушечку и сунул себе в рот, затем ещё одну — мне. Кинул пачку обратно в сумку и замер рядом. Буднично, привычным жестом.

— Витька, ты же пальцами своими мне в рот лезешь!

Он недоумённо поднял взгляд:

— Малибу, микроб микроба не боится. И я руки мыл.

— Малинина, Куликов! Опять ваши семейные разборки? — мимо проходил Игорь Петрович, наш преподаватель БЖД. — Личное оставьте за дверью аудитории.

Витя беззлобно фыркнул, убрал руку с моего плеча и двинулся дальше. Несколько человек рядом хихикнули, а остальные уже вошли в кабинет.

После таких реплик про «семейные разборки» я уже не удивлялась, что нас с Витей все считают парой. Впрочем, у этого есть причины.

Дома меня ждала сумка с вещами и еда в холодильнике. Отправила маме смайл с поцелуями. Разобрала сумку, развесила одежду. Написала Жене, что уже дома и жду его, пошла в душ. Решила встречать своего полубога в рубашке, трусиках и чулках. Я испытывала трепет где-то внутри, в груди — не от волнения, а от предвкушения.

Пока ждала, взяла гитару: начала без цели перебирать струны — и песня полилась сама, мелодия сложилась под настроение. Я наиграла несколько аккордов из старого хита. В домофон позвонили. Женя.

Отложив гитару, пошла открывать.

Мой воинствующий полубог был облачён в форму. Немного усталое лицо, но улыбка — тёплая. Он вошёл, и во мне затрепетали бабочки. Я прижалась к нему, вдыхая его запах. От него пахло транспортом и улицей, но сквозь чужеродные запахи пробивался его фирменный кедр.

— Привет, лисёнок, — он наклонился и поцеловал меня. Губы были слегка обветрены, но от этого поцелуй казался даже нежнее. — Кто тут такой соблазнительный? — его холодные пальцы скользнули вверх по шёлку чулка.

С трудом оторвалась:

— Заходи. Снимай куртку и проходи на кухню. Я буду изображать хозяйку. Будем ужинать.

— Меня ещё и покормят?

— Конечно, ты ведь с работы. Наверняка голодный. А то рухнешь замертво, а ты мне нужен — сытый.

— Голодный… не представляешь, насколько, — он спрятал улыбку. — И даже закрою глаза на твоё циничное, потребительское отношение к уставшему мне.

Он снял верхнюю одежду, обнял меня, и мы, слипшись, потопали на кухню.

— И чем лисы кормят?

— Лисы кормят усталых воинов… ну, тем, что добыли. Сегодня это борщ, и макарошки с котлетами.

— Ммм, какие хозяйственные лисы. Хозяйственные и безжалостно использующие усталых воинов, — он поцеловал меня в шею и отпустил.

— Лисы не очень хозяйственные, но не безнадёжные. И совсем чуть-чуть безжалостные. Это еда из дома, мама готовила. Считаем, что лиса добыла нам ужин.

Мы ели почти как семья. Женя аккуратно орудовал приборами — отрезал небольшие кусочки, вдумчиво пережёвывал, лёгким движением пальцев отламывал хлеб. Я залипала: то на движение губ, то на пальцы, отрывающие мякиш. Всё это было так… не по‑военному: неторопливо, аккуратно.

— Что? Почему ты так смотришь? — заметил он.

— Ничего, — смутилась, пойманная на рассматривании. — Как еда? Я не знаю, что ты любишь.

— Вкусно, спасибо. Я всеяден. Твоя мама отлично готовит.

— Моя мама всё делает на пять с плюсом.

— С кем ты виделась после учёбы? С Любой?

— Нет. С друзьями моего близкого друга. Его зовут Витя, мы учимся вместе; у него своя спортивная тусовка.