Ночью мы любили друг друга мягко и тягуче. Таблетки экстренной контрацепции давали свободу — без лишних барьеров.

Женя особенно долго целовал мою грудь, мял её ладонями, покусывая и глядя, как сжимаются соски.

— Как малинки… — бормотал он. — Вкусненькие. Я на них на фото смотрел и чуть думалку не стёр.

Я рассмеялась, прижалась к нему сильнее. От его голоса, от этих глупостей и от того, с какой жадной нежностью он смотрит, внутри расползалось тёплое, тяжёлое.

Его поцелуи — особый наркотик. Мягкие, цепкие, от которых хочется закрывать глаза и плыть, отключаясь от всего. Просто от его губ мне уже хорошо.

Он мягко толкнул меня в грудь, навис, упираясь руками в матрас, и со смешком сказал, что я окончательно превращаюсь в его зависимость. Подложил под мои бёдра подушку, медленно вошёл, будто давая телу привыкнуть, и на секунду замер — в полной соединённости.

Потом взял меня за бёдра и начал насаживать на себя, ускоряясь. Двигался резко и уверенно, словно управлял мной, как тряпичной куклой. Мы сталкивались телами, тяжело дышали, не отрывая взгляда друг от друга. Я обхватила его ногами за талию. Так хорошо мне ещё не было никогда.

Эта поза, его напор, руки, сжимающие мои бёдра, странным образом сложились в нечто большее, чем просто секс. Внутри словно щёлкнуло — включилась какая‑то магия. Всё вокруг растворилось, остались только он и это движение.

Я смотрела на него и в какой‑то момент отчётливо поняла: вот этот кадр врежется в память навсегда. Именно этот. И даже не смогу толком объяснить, почему.

Ночь, жёлтый свет фонаря из окна, тени на стенах. Он над мной, руки на моих бёдрах. Берёт жадно, но взгляд чуть расфокусирован. Бык. Сильный, красивый, наполненный огнём.

Да, он воплощение Осириса.

Картинка навечно впечаталась в мозг в сепии — драматичная, эмоциональная, как стоп‑кадр из старого фильма. Я осознанно «положила» её куда‑то внутрь, в тот личный архив, где хранятся самые дорогие моменты. В рамке на стену вечности.

— Моя… девочка… — Женя закинул голову, подтянул мои бёдра ещё ближе, прижал и задрожал, выдыхая глухие междометия.

Потом мы лежали, обмякшие, восстанавливая дыхание, как после спринта.

— Ты меня околдовала, Ундина, — шептал он, целуя меня в губы. — Заманила своими песнями, очаровала, и я волю потерял. Какой‑то замкнутый круг: хочу тебя всё время. Целоваться, совокупляться, снова целоваться… Тебе надо поспать, — он провёл ладонью по моему боку. — Я‑то к ночному образу жизни привык, а ты завтра будешь носом клевать. Давай, лисичка, спи.

Женя натянул на нас одеяло и отрубился. Я усмехнулась, аккуратно выбралась из его объятий, сходила в душ, положила таблетки на тумбочку. Взяла телефон — на экране висело новое сообщение. От Витьки, отправленное около полуночи:

Куликов: Спишь, Малибу?Куликов: Подари мне на ДР ещё один поход в кино в твоей компании. Ну, так и быть, вязаные трусы.

Отвечать не стала — предрассвет, потом будут лишние вопросы. Выключила звук и устроилась обратно под бок к Жене, прижалась и с облегчённым вздохом провалилась в сон.

Если можно загадать идеальное пробуждение, я выберу такое.

Женя кончиками пальцев гладил мою спину, едва касаясь, будто рисуя по коже невидимые линии. Его губы медленно спускались по позвоночнику вниз — тёплые, влажные. Особое внимание он уделял ягодицам: прикусывал, гладил, ладонь всё чаще скользила к промежности, пальцы находили меня и входили легко, знакомо.

Я сонно ворочалась, пока он не перевернул меня, посадил на себя, и его «доброе утро» упёрлось мне в живот.

— Привет, волшебное создание, — хрипло сказал он, глядя внимательно и обнимая крепко.

— Доброе утро, — я прижалась ухом к его груди, слушая сердцебиение — ровное, гулкое. — Это ещё утро?

— Нет, лисичка, уже за полдень. Твой телефон несколько раз разрывался.

Я замычала и сильнее вжалась в него.

— Всё, что нужно, — здесь, — проворчала. — Не хочу смотреть, кто звонил. Маме перезвоню позже. На учёбе предупредила, что я на больничном. Пофиг. Ты тут, и всё.— А если там форс-мажор?— Сейчас ещё минуточку… — я чуть повела бёдрами. — А потом посмотрю. Я думала, мы займёмся чем‑то поинтереснее.— Ты точно готова? Я думал, что укатал тебя вчера, — он усмехнулся.— Ты сам укатался, — фыркнула я. — Уснул на подлёте к подушке. А я ещё тебя сторожила.— Тогда придётся компенсировать, — Женя перевернулся, нависая надо мной.

Я всё‑таки добралась до телефона. Звонил Куликов. Я отписалась, что скручивает живот и, мол, «женские дни». Уже потом дошло, что он утром наверняка ждал меня с кофе. Пообещала ему вязаные трусы и поход в кино.

Я вышла на своей остановке. Куликов меня не ждал. Это показалось странным и неправильным. В курящем углу — пусто, машины нет.

Может, что-то случилось?

— О, вы с Витькой теперь по очереди дежурите? — ехидно протянула Ладыгина. Кто бы сомневался.

— Бывает, — пожала я плечами. — Я вчера приболела, а Витя сегодня, видимо.

Написала Вите:

Малибу: Вить, всё в порядке? Ты сегодня будешь? Куликов: Нет, Малибу. Ищем Андрея. Малибу: Удачи, Вить. Скажу, что заболел. Куликов: Спасибо.

— Что у него? — Ладыгина не унималась. — Заболел, — отрезала я. — Голый же по улице бегает.

К обеду начали прилетать новости. «Птички» донесли, что Мартынова бесится: устроила сцену, наорала на «гонца» и теперь ходит мрачнее тучи. Как‑то даже скучно стало: всё оказалось слишком простым и предсказуемым.

Потом те же «птички» нащебетали, что Аня с первого дня учёбы на Витю запала, справки о нём наводила, неуклюже выслеживала. Витькин фан-клуб вычислил её мгновенно. Однокурсники её не жалуют: заносчивая, упёртая, вечно права и стремится во всём быть первой. Вцепится по мелочи и не отстанет, пока не докажет свою исключительность. Всегда всем недовольна, всех критикует.

На тренировку я шла без особых ожиданий. И правильно делала.

Сначала всё шло как обычно. Разминка, упражнения, игра. Я надеялась, что обойдётся без драм: потренируемся — и по домам. Но команда решила устроить показательное «избиение младенцев».

Ира, Элеонора и Эльмира во время игры начали гонять Мартынову как Сидорову козу. Аня металась за мячом, не успевала, и в неё «случайно» прилетали крученые подачи. Ну а что? Мяч кручёный, траектория непредсказуемая. В чём проблема? Научись принимать.

— Сорян, — девчонки вскидывали руки и продолжали.

Старшекурсницы прекрасно понимали, что делают, и обставляли всё так, чтобы формально было не к чему придраться. Мафусаил орал на неё чаще всех, потом, наконец, дошло, что происходит, и он разнёс всю команду, разогнал по углам.

— Малибу!.. Тьфу, мать твою, Малинина! Ко мне зайди! — ревел он.

Я зашла. Пётр Романович был взбешён.

— Что ты устроила?! — сходу взял быка за рога. — Вы о чём? — невинно спросила. — Не играй со мной! Я в курсе, что здесь творится. Ты понимаешь, что, подговорив команду, делаешь огромную глупость? Это у нас тут что, средняя школа? Или вы всё‑таки взрослые люди? Звезду хапнула, Малибу? Тьфу, Малинина! — Не парьтесь, — я села на стул. — Называйте, как удобно, Мафусаил.

Он глянул так, что воздух похолодел, потом фыркнул:

— Наглющая… Придумала ведь прозвище. Хрен с тобой, Малибу, — выдохнул, достал из шкафа воду. Налил мне и себе. — Что устроила, рассказывай.

— Пётр Романович, я тут ни при чём, — спокойно ответила. — Сама в шоке. Я с ней уже по‑своему разобралась. В команде я никогда не стала бы разводить бардак. Хотела бы — в прошлый раз подбила бы девочек. Так что, простите, но вопросы не по адресу. — Она что устроила? — Всё как тогда, — пожала плечами. — Вы же в курсе? — ехидно так.

Он поморщился и зыркнул на меня.

— Послушайте, — я наклонилась вперёд, — они команда. Им обидно за меня. По‑человечески я понимаю и… да, признаюсь, мне приятно, что за меня вписались. Но это не значит, что это правильно. — Вижу, что не командный у неё характер, — проворчал он. — За дисциплину капитан отвечает — и я тоже. Что, мне капитана наказывать? Но вам нужно разобраться и поговорить с Мартыновой. — А не о чем говорить. Она сама всё решила и действует. Как говорится, без меня меня женили… — Это из‑за парня твоего, что ли? — Не знаю. Я до того инцидента на тренировке даже имени её не помнила. Пётр Романович, думаю, вам неинтересны все эти сплетни и домыслы. Мне тоже. Позовите её, и вместе всё выясним. Так честно. — Иди, Малинина, — махнул он рукой. — Элеонору ко мне позови.