Мы вернулись в мою квартиру, прихватив Микки с собой. Женя так много времени проводил с псом, что я решила взять его.

Ещё мы сходили с Женей в клуб — Люба с Альбертом пригласили. Женя не испытывал восторга от такой компании, но поддался на мои уговоры. Мы танцевали, пили шампанское. Я ловила его горячие, внимательные взгляды и чувствовала себя самой красивой и желанной. Люба наблюдала за нами с каким‑то странным интересом, потом подсела и ткнула пальцем в очевидное:

— Ты влюблена.

— Прямо «влюблённых глаз не свожу»?

— Ага. И он на тебя так смотрит. Прям жаришка.

Мне нравилось слышать от других, что наши чувства со стороны очевидны и я нравлюсь Жене. Я и сама это видела — его пылкие чувства. Но слова посторонних делали мои ощущения более реальными. Видимо, чужое мнение давало мне уверенность и убеждало в том, что я не выдаю желаемое за действительное.

Полубог кружил меня в медленном танце, и мы непрестанно целовались в свете диммеров. Потом он признался, что не любит клубы и вообще людные места, но в моей компании готов на компромиссы.

Я была счастлива. Атмосфера праздника, новогоднее волшебство, встреча с друзьями — всё это смешалось с его горячими взглядами, и я отодвинула на второй план мысли, которые ещё недавно разъедали мою уверенность: что он не слишком серьёзен в отношении меня, не торопится обозначить наш статус и отделывается своим лёгким «всё решаемо». В ту ночь мне хотелось верить, что этого достаточно.

Рождество пролетело тихо и тепло — в компании Гали, Инессы и Вовы Писаря. Женя уехал на праздник к своей семье. Он и так весь непродолжительный отпуск проводил со мной.

Мы скинулись с ребятами и купили Галиному Никитке электромобиль. Видеть, как маленький мужчина получает «тачку», — отдельный вид счастья. Думаю, все мальчики, вне зависимости от возраста, одинаково сияют, когда им дарят машину. К сожалению, Витя не присутствовал: уехал с отцом к родственникам.

После Рождества Женя вернулся, чтобы провести оставшееся время вместе. Это был последний день перед его продолжительным отсутствием, и мы старались наполнить вечер романтикой.

Мы вышли из кафе, я смеялась над историей, которую рассказывал Женя. Отражения фонарей дробились радужной мозаикой на обледеневшем тротуаре. Я не заметила опасный участок: ноги разъехались, я схватилась за Женин рукав — не удержалась и полетела на спину, на лёд. Он попытался подхватить, поймал за руку — и мы вместе завалились посреди улицы.

Несколько секунд мы хохотали, но, когда я попыталась сесть, внутри что‑то засигналило: «непорядок». В этот раз не обойдётся без последствий. Женя помог мне подняться, осмотрел — и мы продолжили прогулку. Я ещё прислушивалась к телу, но вскоре беспечно отвлеклась.

А дома нам было не до осмотров и уж тем более не до профилактики: утром Женя надолго уезжал, и мы хотели насытиться каждой минутой.

Говорили мало — за нас говорили руки. Его руки запоминали меня: линию спины, впадинку у шеи, родинку на плече. Я отвечала на ощупь, закрывая глаза, чтобы лучше чувствовать его кожу — её жар и запах.

Женя касался меня губами осторожно, почти бережно. Мы смеялись шёпотом, запутывались в одеяле, снова находили друг друга. В окно бился снег, на подоконнике остывал недопитый чай, а у нас не было ничего важнее, чем ритм наших сердец.

В этой тишине, согретой нашими вздохами, я была уверена: никакие слова сейчас не нужны. Мы говорили телами — прямо, честно, жадно — перед долгим расставанием.

Нежные струи душа, сбегающие по нашим телам, и крепкие объятия, позволяющие безмятежно провалиться в сон, прижавшись к его груди, завершили этот день.

Я засыпала с ощущением, что, может, и не всё правильно, но всё равно устойчиво и надёжно. Мне и в голову не приходило, насколько хрупкими могут оказаться и тело, и опора.

Проснулась от будильника, потянулась, чтобы отключить его, — и острая, сбивающая дыхание боль прострелила позвоночник.

— А! — невольный крик вырвался внезапно и коротко, словно выстрел. Мир мигнул белым. — Что случилось? — Женя резко сел и стал озираться. — Спина, — смогла выдохнуть шёпотом.

Я лежала, распятая болью. Пошевелила пальцами — слушаются. Хорошо. Попробовала шевельнуть ногой — в глазах потемнело от чистой, обжигающей боли. Любая вибрация, глубокий вдох, даже слово прожигали, заставляя стискивать зубы.

— Лен, скорую? — Нет… Возьми обезболивающее… в тумбочке.

Он шептал: «Тихо, лисичка», укрывал одеялом, принёс воду, нашёл таблетки, держал меня за руку, пока я запивала. Уговаривал вызвать скорую, но отказывалась: красных флагов не было — ни онемения, ни слабости, ни неподвижности в конечностях; я знала свой протокол. Женя мерил шагами комнату, то надевал, то снимал форменную куртку. Ему нужно было уходить — я видела, как он разрывается.

Микки волновался, крутился у изголовья и поскуливал. Малыш чувствовал: с его хозяйкой происходит что‑то тревожное. Не слушался и отказывался отходить. И это добавляло Жене нервов.

— Женя, не волнуйся. Пока я просто полежу, пусть таблетка подействует. Позвоню потом врачу, который меня наблюдает. — Правда? Ты не обидишься? Мне уже надо уходить. — Правда. Положи телефон мне в руку — буду управлять одним пальцем. Иди.

— Ты голая… может, одеть тебя? Врач ведь мужчина. — Сейчас меня лучше не трогать. И он ничего нового не увидит.

— Я позвоню, как смогу. Если не ответишь — перезвоню. Как смогу — сразу наберу, лисичка.

Он тихо поцеловал в висок, постоял, сомневаясь, глядя с тревогой, и ушёл.

Дверь закрылась. Тишина, тиканье часов. Между болью, жалостью к себе и обидой проступило резкое понимание: Женя — хороший, может, даже любящий, но его мир устроен так, что моим слабостям в нём не место. Это не его вина — это моя реальность.

Я считала вдохи и выдохи. Знания алгоритмов в голове были, но, когда тело — эпицентр боли, вся сила воли разбивается о неё. Я набрала Виктора.

— Лена? — услышала сонный, удивлённый голос в трубке. — Что‑то случилось? — Вить… — прошептала я. — Похоже, рецидив. Спина. Я одна…

Ком подступил к горлу, голос дрогнул. Его голос в трубке выключил во мне «железную леди», обнажив уязвимость.

— Ты в квартире? — Да. — Скоро буду.

Пока ждала, изучала «карту» потолка: трещинка на северо‑востоке, какая‑то тень южнее. Дыхание — по схеме: медленный вдох — длинный выдох. Онемения нет, ноги и руки мои. Больно — значит, не всё потеряно.

Витя ворвался стремительно — вместе с Вовой: конечно, у Вовы есть запасной ключ. Оба заспанные и встревоженные. Витя сел на край кровати, взглянул — и я расплакалась.

— Лен, не плачь. Что стряслось? — Вова растерянно застыл. — Булка, ты чего? Вставай! — Так, Вовчик, не мельтеши. Принеси воды.

Витя вытер ладонью мне слёзы.

— Ленусь, расскажи, что с тобой.

Я подышала, собралась и коротко объяснила.

— Точка максимума? — Кажется, повсюду, но, скорее всего, как обычно — справа, L4–L5. — Понятно. Звоню отцу. И ещё: мы тебя сейчас не двигаем. Любое перекладывание — только «брёвнышком», без скручиваний. — Вить, я не одета… — Понял. Хочешь, я подберу бельё и одену тебя под одеялом? Если позволишь... Только то, что скажешь, и так, чтобы тебе было комфортно. — Можно… Только аккуратно и под одеялом.

Вошёл Вовчик с кружкой.

— Чего чай‑то горячий? — Витя недоумённо взглянул на Писаря. — Ну… успокоить. — Сам успокойся кипятком, Шелдон Купер. Спасибо, дальше я сам. Иди выгуляй лучше Микки.

Вова не обиделся, пожал плечами и взял поводок.

Витя позвонил отцу, коротко описал картину. Вернулся ко мне, глянул в комод.

— Где твои «сокровища», Малибу? — попытался улыбнуться. — Внизу, второй ящик. Только без эксцессов. — Постараюсь, Малибу.

Он на секунду отстранился:

— Ещё раз: можно? — Можно.

И тут начинается… Витя открыл ящик с бельём и стал вести себя так, словно он на выставке авангардного искусства.