А во время пандемии я начала выкладывать видео с песнями под гитару. Близким понравилось, и это стало ещё одним способом не сойти с ума от скуки в период локдауна.

Отец построил дом у реки и перевёз нас за город. Я была против, но кто же будет слушать моё мнение. Потом меня решили перевести из спортивного класса в обычную школу из‑за застарелой травмы, и родители выбрали учебное заведение поближе к дому. И до сих пор все решения о моей жизни принимали они. Жить одной в пустой городской квартире они не разрешали — у меня, по их словам, талант находить приключения. По выражению сестры Ксении, я «с упорством обезьяны» вляпывалась в истории.

Папа был строг и непреклонен, мама иногда смягчала его контроль: мне разрешали ночевать в городе или брать машину, но только если я давала «клятву черепахи» — ехать медленно и звонить при малейшей проблеме.

Жизнь за городом била по личной жизни не хуже, чем по нервам. Вместо похода в кино с парнем — забег на электричку. Последний молодой человек возил меня домой на машине, но и это в итоге не спасло: расстояние между нами и несовпадающие графики сделали своё дело — мы расстались через пол года отношений.

Кто‑нибудь скажет: «Хочешь независимости — иди работай», но тогда мне пришлось бы совсем туго.

Учёбы было столько, что я и без подработки задыхалась. Теоретически совмещать можно, практически — это был бы медленный самоубийственный марафон. Плюс волейбол, тренировки. Плюс все эти «мелочи» вроде ногтей, педикюра, парикмахерской. Папина карточка закрывала мои хотелки, но заодно крепко держала на коротком поводке — вместе с электричками и родительскими требованиями.

Сестра вырвалась из‑под опеки быстро и красиво — она была правильной девочкой. Я же с рождения испытывала родителей на прочность: недоношенная, с бесконечными болезнями и травмами. В школе — проказы, побеги и регулярные звонки от учителей. Спасал только спорт: я была перспективной волейболисткой.

Пока мы с Куликовым, Вовкой Писарем и моей подружкой Инессой зимой не пошли на горку. Я убегала, меня догнали. Лёд, скользкая обувь — идеальное сочетание. Я как‑то неловко грохнулась. Сначала мы все валялись в снегу, а потом ребята заметили, что я не смеюсь, не сопротивляюсь, лежу и плачу. Попробовали поднять — я не смогла встать, ноги не слушались.

Лена в кровати днём — нехороший знак. Мама сначала не поняла, что происходит, а когда осознала масштаб бедствия, чуть с ума не сошла. У меня оказался сломан копчик. Возможно, всё бы обошлось, и надеждам Георгия Ашотовича (нашего тренера) суждено было бы сбыться, если бы я соблюдала постельный режим и рекомендации врачей. Но я, как всегда, прыгала и носилась и «допрыгалась» — о большом спорте теперь можно было забыть.

.

Утром нового дня я проснулась, как обычно, в пять тридцать: душ, завтрак, боевой раскрас, сумка в руки — и тело телепортируется на станцию. Получасовая поездка в тамбуре с конспектом и в компании таких же тел, вырванных из объятий Морфея. Вялые попытки общаться с ребятами - попутчиками, обмен шутками — и я в центре города.

Остановка, толпа вносит внутрь автобуса. Улыбка, приветствие от знакомого по автобусу: «Присаживайся, Леночка».

— Ах, благодарю! — обмен дежурными любезностями, ничего не обещающие улыбки — и можно залипнуть в ленту.

Едем, Жени нет. Жаль. Надеюсь, ещё встречу. Сердечко трепыхается в ожидании, бабочка бьётся о грудную клетку.

Спустя двадцать минут тряски в мессенджер приходит сообщение:

Неизвестный номер: Доброе утро, богиня! Ты решила не посещать больше эту реальность? Без тебя это утро серое. 🙁🌧️

Леночка: Доброе утро! А я в автобусе. Возможно, переместилась не в ту реальность? Но автобус идёт по прежнему маршруту. Или мы в параллельных вселенных, или у нас разные автобусы.

Неизвестный номер: Очень неожиданно. Лисёнок, давай уточним: во сколько выезжаешь? Хотелось бы увидеться.

Сердце зашлось трепетом от радости. Надо красавчика всё‑таки внести в контакты. Как бы записать? Евгений. Да.

Леночка: Это интересное предложение. Я выезжаю в 7:20.

Евгений: Понял. Я езжу позже. Но это нам не помешает встретиться. Какие планы на вечер?

Леночка: До 19:00 занята. Учёба, тренировка.

Евгений: Фитнес?

Леночка: Нет, готовлюсь к соревнованиям. Студенческая сборная по волейболу.

Евгений: Круто! Давно играешь?

Леночка: С десяти лет.

Евгений: Впечатляет. Для волейбола ты крошка. Так что насчёт вечера?

Леночка: Крошка? Ах, не нужно лести, сударь! Ах, не останавливайтесь! 😊 Вечер — это во сколько?

Евгений: 😃 В 19:00 могу встретить у института. Почему лесть? И правда, крошка для волейбола.

Леночка: Можно встретиться.

Евгений: (Ах, не нужно лести, сударь! Ах, не останавливайтесь!) Я могу говорить много приятных слов такой очаровательной крошке. Например, о твоих необыкновенных глазах.

У меня необыкновенные глаза? Глаза как глаза. А вот нос — фирменный: тонкий, прямой и с крошечной горбинкой — привет от Любки и наших уроков самообороны. Мама костерит её за это девятый год.

Леночка: Мне нравится, не останавливайся.

Евгений: Мне понравилось, как ты пахнешь морозным воздухом и цитрусами. Голос у тебя потрясающий.

На парах Куликов дремал на заднем ряду, я конспектировала и шепталась с Ирой Трофимовой о предстоящем свидании с моим полубогом.

В большой перерыв мы завалились в столовую — и сразу заметили нездоровое оживление среди студенток.

— Вить, ты чего в спячке? Ночь куролесил? — спросила я. — У тебя засос, кстати.

— Малибу, это не то, что ты подумала, — лениво вскинул он руки и усмехнулся уголком рта. — Не только же тебе с полковниками разъезжать. У меня тоже бывают… покатушки.

Я фыркнула, но взгляд всё равно лип к отметине на шее — слишком свежей, слишком вызывающей. Глупо: мы же «просто друзья».

— Ага, покатушки, — сказала я слишком ровно. — Хоть воротник поправь, ездок.

— Отстань, Булка, — он подтянул ворот, прикрывая след. — Это боевая отметина.

От Вити вдруг повеяло спокойным «и что?». Без бравады, без оправданий. Он просто живёт — и имеет право.

Пока мы обсуждали столовскую суету, мой дружок, как всегда, незаметно стащил у меня последний кусок пиццы, потом крепко прижал к себе — теплее и дольше, чем обычно, — и отступил, будто ничего не было.

— Обожаю тебя. Всегда, — бросил он вполголоса, уже поднимаясь.

И сбежал с пар, оставив меня со странным чувством — будто это меня застукали на месте преступления.

Мы с Ирой остались вдвоём и занялись любимым — наблюдать за людьми. Вскоре мы стали свидетелями явления Его.

Когда красавчик‑мажор появился в столовой, публика притихла — включая буфетчицу.

— На нас со стороны посмотришь — чистый Гоголь, «Ревизор», немая сцена, — негромко прокомментировала Ира. В тишине прозвучало отчётливо.

Мажор окинул зал взглядом, и лицо его стало совсем непроницаемым.

— Покер‑фейс возведён в квадрат, — прошептала Иришка.

— Нет, Ира. Это покер‑фейс в кубе, — шепнула я, и мы тихо захихикали, глядя в тарелки.

Он встал в хвост очереди — и народ, как воды Иордана, послушно расступился перед ним. Девочки зашептались, парни напряглись, но сделали вид, что продолжают есть. Мы с Ирой ковыряли салат, не отрывая глаз от телефонов, и краем глаза, как все, наблюдали за ним.

Носки дорогих ботинок остановились рядом с моим стулом.

— Девушки, здравствуйте. Могу я присесть? Это место свободно? — негромко спросил он.

Я всё равно удивилась и на секунду даже надеялась подавиться, чтобы ботинки ретировались. Ира что‑то невнятно промычала, я подняла глаза, кивнула и снова уткнулась в экран.

Он держал поднос, присаживаясь, задел диспенсер салфеток, потом чуть не опрокинул мой стакан — каждый раз виновато улыбаясь.

Как там пишут в женских романах? «Его голос разбудил во мне…» — вот вообще ничего не разбудил. Меня больше интересовало, что он ещё успеет снести локтями — и как скоро нас двоих растерзают.