Девушки оборачивались и глядели на меня, тихо переговариваясь.

— Привет, Малибу. Тут такое дело… Кто‑то разнёс сплтню про вас с Куликовым. Ты не в курсе, да? — спросила Алёна.

— Нет, — сказала я не веря своим ушам. — Идём, мы опоздаем.

По пути Алёнка рассказала сплетню подробней. Я была шокирована и расстроилась, но не понимала масштаба этой информационной бомбы с мерзкой начинкой. На нас смотрели, за спиной шушукались. Когда поднималась на крыльцо, бросила взгляд назад. Несколько десятков глаз прожигали мне спину. Хотелось стать невидимкой.

Для них это была просто сплетня, ещё один повод перемыть кости. Для меня — то, к чему я сама до конца не могу притронуться, потому что больно и неправильно.

В аудитории Ира с тревогой высматривала меня. Когда я села, она просто спросила:

— Уже в курсе?

Я кивнула.

— Откуда такая мерзость? Кто это распустил? Поймать и язык вырвать, — Ира кипела и готова была горы снести. — Узнаю, сама лично морду разукрашу.

На семинаре по биоэтике преподаватель — аккуратный, в очках на цепочке — сделал паузу и произнёс в пространство:

— Коллеги, моральный облик врача начинается задолго до белого халата. Репутация — не шапка, её нельзя снять или спрятать в последний момент. Девушки, вам особенно важно…

Он поднял глаза, зацепил взглядом зону над моей головой. Пара человек прыснула. Боль и стыд сжали грудь холодной лапой. Я смотрела на преподавателя и удивлённо хлопала глазами. Потом уткнулась в конспект.

Ира придвинулась ближе, положила ладонь на край моей тетради. Она не обсуждала со мной происходящее — только пристально посмотрела в глаза и сжала мою ладонь.

— Они дуры, — возмущалась она в коридоре. — Завистливые дуры. И этот… пусть над своим «обликом» подумает. Я Вите или Наилю на него пожалуюсь. Пусть поговорят, как мужчины.

— Не надо, — выдавила я. — Переживу.

— Переживёшь, — кивнула Ира и пошла рядом, потащив меня на буксире обедать. — Всё равно пожалуюсь.

«Малибу», — пронёсся шёпот по столовой, как только мы вошли. Я взяла чай, чтобы занять руки. Аппетит отсутствовал. У стойки Ладыгина — яркая, волосы огнём горят, — вдруг развернулась к трём девочкам:

— Заткнитесь! Хватит чушь пороть! — сказала громко и ровно.

Тишина воцарилась в шумном пространстве так резко, что стало слышно, как кто‑то икнул.

— Да мы же…

— Ещё раз услышу — шапочки свои сожрёте, — спокойно добавила Алёна.

Развернулась и прошествовала к столу. Встретила мой взгляд, кивнула коротко и ушла, будто ничего не было.

Наиль подошёл и встал рядом. Близко. Отрезая нас от очереди корпусом. Я вдруг отчётливо поняла: Алёне вообще не было смысла «вписываться». От этого её «заткнитесь» резануло сильнее. Если уж Ладыгина взорвалась, то уровень мерзости и грязи в сплетне — «зашкварный». И я была ей благодарна.

Позже в холле встретила Элеонору с Эльвирой, и они дали мне прочитать скрины из чатов. Это было отвратительно. Количество ядовитых и гадких комментариев шокировало. И ладно бы девушки, мечтающие о нашей с Витей ссоре, мусолили эту новость. Но парни? Некоторые высказывания переходили все этические грани.

День докатился до вечера. Витя прислал сообщение: «Жива?» — гифка с пёсиком, виляющим хвостом.

«Жива», — ответила я и отправила смайлик. Больше ничего писать не стала. Его нет, и не нужно ему сейчас всё это знать. Рано или поздно донесут. Или уже? Удар принимала я — одна.

Ночью на полу у кровати — третий бокал вина на голодный желудок. Мысли цеплялись друг за друга и крутились вокруг одного: кто узнал — и как.

Я возвращалась к событиям дня: «Кто узнал? Откуда утечка?» Круг маленький: Чернов, врач, семья… теперь ещё Люба. Дальше цепочка обрывалась.

Чернов…

Я снова открыла наш чат с Женей. Промотала вверх — до мемов и «Заеду за тобой…». Щёлкнула голосовые: «Привет…», «скучаю, жду встречи», «ты где?» Голос — желанный и далёкий. Изматывающая тоска и желание услышать его рвали душу.

Под алкоголем это желание становилось непреодолимым. Я решилась набрать его номер — и в последний момент одёрнула себя: в затуманенном сознании всё-таки сработал сигнал «стоп».

Закрыла глаза и сделала то, чего боялась и откладывала много недель.

Удалить медиа.

Удалить архив.

Удалить чат.

У родителей я выспалась как человек. Кот грел мне бок. Микки сторожил нас и, по‑моему, ждал ещё одного человека… Пришлось сказать, что он не придёт.

Сад шелестел листьями, на веранде ветерок играл занавесками и спасал от духоты. Мама красиво сервировала стол в ожидании приезда Ксении, Павлуши и сватов. Папа сидел на корточках и молча чинил триммер; иногда поднимался, смотрел на него как на живого — словно хотел сказать: «Ну что тебе ещё не хватает?» — и снова присаживался, что‑то подкручивал. Порой поднимал глаза на меня и подмигивал, будто мы были в тайном сговоре.

За два дня шум в голове стих до шёпота. В воскресенье вечером я собрала сумку: халат, шапочки, тетрадь для практического дневника, ручки, шоколадку.

Первое утро в детской больнице. Узкая раздевалка, шкафчик «для практикантов», скотчем приклеена табличка «педиатрия, 2 курс». Бейдж на верёвочке был как пропуск в другой мир.

Режим оказался простым и безжалостным. В семь сорок пять была линейка у поста, в восемь — обход. Температуру измеряли строго до девяти. Некоторые малыши пугались: плакали, не давали руку. Другие легко шли на контакт: тянулись к бейджу, что‑то показывали и лепетали. Младенцы пахли молоком и карамельками, подростки — потом и упрямством.

От Вити были редкие звонки и короткие сообщения: «Как практика?», «Турнир, жара», «Вернусь к концу месяца» — и смешные анимации.

Ночью на дежурстве была особая атмосфера. Тусклые коридоры, мигающие индикаторы инфузоматов, шёпот на посту. У одного мальчика поднялась температура, он плакал и звал маму. Малыш весь горел; измеряя ему температуру, я усадила его на колени. Он прижался ко мне и перестал плакать, будто кто‑то выключил звук. Дежурная врач, не отрываясь от бумаг, буркнула: «Подержи пять минут. Потом компресс сделай».

Пять минут растянулись в маленькую вечность. Он не заплакал снова. Уснул — горячий и доверчивый — с ладошкой, прижатой к моему сердцу. В груди распирало и плавило. Я просидела с ним, пока не позвали, а хотелось — до утра.

Сегодня по расписанию была операционная. В животе замирало, как в лифте перед спуском. Страшно и интересно. Я волновалась и боялась, что мне поплохеет от увиденного: я впервые на операции.

Коридор пахнул дезинфектором, лампы светили холодным светом. Старшая медсестра указывала пальцем: — За эту линию не заходите. Если дурно — стул у стены, кулер на посту.

Переступив порог, будто попала в другой мир. Свет под куполом слепил белым, без тепла: металлический, отбрасывающий жёсткие тени. Анестезиолог ровно говорил про «индукцию», мониторы тонко отсчитывали жизнь: пик… пик… пик… На столе был мальчишка с круглой макушкой; на указательном пальце — красный огонёк пульсоксиметра, как ягода.

И вдруг — щёлк, будто кто‑то опустил стекло. Свет, гул, звон металла — всё вокруг было как через шлем: слышала, но приглушённо.

Время вытягивалось, как жвачка. Секунды шли, но не заканчивались. Пальцы становились пластмассовыми, ладонь — как чужая накладка: лёгкая, ненадёжная. Сердце подскакивало к горлу. Краем глаза смотрела на руку — своя. Умом понимала, что ничего не изменилось, но телу не докажешь. Мысль панически билась: «Что со мной? Сейчас упаду. Я схожу с ума». Хотелось снять с себя кожу и вылезти из неё, как из скафандра, чтобы снова стало слышно и видно, как раньше.

«Что происходит? Это, наверное, из‑за жары. Я не завтракала. И усталость», — быстро объясняла себе, будто от объяснения станет легче. Прятала руки за спину, сильно щипала запястье — боль была чистой, настоящей. Взгляд мечется, пытаясь зацепиться за что‑нибудь, что вернёт мне нормальное состояние. Замирала, надеясь, что это прекратится. Не отпускало.