Аня даже не сразу поняла, что это по её вине. А потом, глядя, как Малинина нелепо пытается поймать гаджет, а тот выскальзывает из тонких пальцев пуделихи, ощутила странное, вязкое удовлетворение.

Точно, она и правда была похожа на королевского пуделя. Тонкие руки и ноги, длинный нос и кудрявая копна волос. Только «королевского» в ней нет ничего. Какая-то блеклая, неяркая. Без искры. Просто девчонка при парне, а не наоборот.

Забавно было смотреть, как она размахивала руками, ловя телефон, а он всё равно выскальзывал.

«Связующая, да? Большая звезда…» — усмехнулась про себя Аня.

Настроение резко пошло вверх. Такая мелочь, а день будто стал лучше. Казалось, мир наконец подмигнул ей: вот, смотри, и у этой «непогрешимой» тоже что-то валится из рук.

Потом прибежали однокурсницы и стали взахлёб пересказывать:

— Представляешь, Витя потащил Малибу новый телефон покупать!

У Ани аж зубы свело от злости. Значит, мало того, что эта… пользуется его вниманием, так он ещё и деньги на неё тратит.

Как будто закрепил статус: «Моя девочка, мой гаджет».

Почему не она?

«А то я улыбаюсь будто Мона Лиза…»

Следующий день начинался обычно и казался ничем не примечательным. Аня, как всегда, приехала пораньше и заняла свою излюбленную нишу — у окна третьего этажа над стоянкой. Это окно открывало идеальный обзор на парковку и курилку у входа. Театр одного актёра: Витя Куликов.

Она знала его распорядок почти до минуты. Часы можно было сверять не по расписанию пар, а по нему.

Вот он припарковал машину. Сидит, достаёт телефон. Пишет кому-то — Аня не сомневалась, что Малининой. Берёт кофе. Если два стакана — значит, она рядом. Если один — ждёт.

Сейчас в руках у него было два.

«Чтобы она подавилась», — зло отметила Аня, продолжая жадно ловить каждое его движение.

Он был красив. Не как с обложки, а так — по-настоящему. Небрежной, диковатой красотой, но в то же время... точёной, будто его лицо ветер лепил. Никакого глянца — только скулы, резкая линия бровей, неожиданно мягкий рот. Не та красота, что нравится всем сразу, а та, после которой уже не интересно смотреть на других. У Ани захватывало дух — лицо, тело, пластика.

В первый день учёбы Аня увидела его именно из этого окна. Обычная сцена: парень выходит из машины и идёт ко входу. Но в тот момент она залипла. Когда потеряла его из виду, сорвалась вниз — нужно было увидеть вживую, не через стекло.

Он вошёл, обнимая какую‑то девушку. Прижимал к себе, кружил посреди холла, целовал. Девица хохотала, отбивалась и просила отпустить, а он только сильнее сжимал и улыбался. Как он тогда улыбался — будто весь мир сузился для него до неё одной.

«Да я бы так и висела на нём, как приклеенная», — только и подумала тогда Аня.

Вблизи он оказался ещё лучше. Высокий, гибкий, мускулистый, с невероятными зелёными глазами, в которых постоянно плясали смешинки. Аня раньше не встречала такой мужской красоты, не лощёной, а живой.

На каждой перемене она искала его взглядом.

Аня шла за Виктором, как под гипнозом. Его слова про «только секс» она отодвинула подальше. Главное — он выбрал её. Сегодня он был её.

«А мне плевать, я — идеал».

В гостинице Витя сразу же спросил:

— Есть какие‑то табу? Что-то не любишь или не хочешь?— Нет, — солгала Аня, прижимаясь к нему.

Первая ложь.

Правда была в том, что она вообще не знала, что ей нравится, а что нет. Всё, что было «до», казалось серой репетицией.

Она решила не признавать, что девственница. Решила, что это потом станет приятным сюрпризом: говорят мужчины мечтают быть «первыми». К тому же, по слухам, Витя предпочитал опытных.

«Это такая мелочь, — убеждала она себя. — Главное — быть идеальной в остальном».

Он раздевал её медленно, с какой‑то почти ленивой уверенностью. Не срывал одежду, не торопился. Каждое движение было отдельно значимым, как такт в музыке.

— Ты такая мягкая, — шептал он, целуя её шею, ключицы, живот.

У Ани в голове пульсировала одна молитва:

«Боже, пусть это никогда не кончается».

Он был потрясающ: сильное тело, умелые, уверенные руки. Как у музыканта, который точно знает, каких струн касаться.

Виктор шептал ей комплименты: какая она красивая, как ему с ней хорошо, как она его заводит. Все эти слова впивались в неё крючками.Он наслаждался её ласками, а она старалась изо всех сил. Ласкала его так, как умела, отчаянно стремясь быть не просто хорошей, а впечатлить.

Прелюдия тянулась долго, жарко. Аня впервые так сильно возбуждалась. Между ног пульсировало так, что казалось — можно сойти с ума от одного только ожидания.

Когда его пальцы снова оказались в ней, она перестала соображать, где у времени конец. Она не боялась, не стеснялась — только ловила волну, подаренную одним человеком.

«Он — первый. Он — мой. Теперь уже точно», — это ощущение врезалось в неё, как клеймо.

Расслабившись в сладком удовольствии, она всё же вспомнила, что не должна быть только принимающей стороной. Коснулась его, ощутила твёрдость, тепло, силу.

Было немного страшно — и очень приятно.

Аня, не разрывая поцелуя, расстегнула ремень, помогла ему избавиться от лишнего. Ладонями, губами вызывала в нём то же наслаждение, что он дарил ей. Это был её привычный, отрепетированный, контролируемый участок — здесь она держалась уверенно.

Когда он, задыхаясь, отметил:

— Анечка, ты невероятна, — ей показалось, что она действительно на высоте. Что справилась. Что всё под контролем.

Именно это чувство контроля и подвело её дальше.

Витя потянулся к презервативам, привычным движением открыл, надел — всё чётко, без суеты.

— Не передумала? — спросил он вполголоса, скорее по инерции.

Она сглотнула.

— Нет, — повторила и в этот раз.

Вторая ложь.

На этот раз уже не про тело, а про правду между ними.

Он вошёл в неё резко, глубоко — привычно, как делал всегда. Аня сжалась всем телом. Боль пронзила, как нож. Она стиснула зубы, чтобы не застонать, но тщетно. Отвернула лицо и зажмурилась, надеясь, что он не заметит.

И в ту же секунду он понял, что что‑то не так.

— Ань… — его голос стал другим. — Ты что, девственница?

В нём не было злобы. Только изумление и… тревога.

Аня замолчала. Горло сжалось.

Стыд был двойным: она действительно его обманула — и он, не зная правды, оказался втянут в эту ложь.

— Зая, ты не должна была так делать, — выругался он сквозь зубы, отводя взгляд. — Б…дь. Я же не животное. Аня, ну зачем ты так с собой?

Она не до конца поняла, что он имел в виду — его злость была направлена не на неё, а как будто на самого себя. Но в тот момент эти нюансы утонули в её собственном смятении.

— Я хотела, чтобы ты был первым, — прошептала она. Эта мысль была для неё оправданием и спасательным кругом одновременно.

Повисла тяжёлая тишина.

— Я же тебе больно сделал. Как ты? — спросил он тихо.— Мне хорошо. Немного больно, — съёжилась она и… снова солгала.

Третья ложь — самая горькая.

Она солгала не ему, а себе, пытаясь выдать боль за «мне нормально».

Секунды тянулись и казались вечностью.

Аня успела накрутить себе всё, что могла: что он сейчас выйдет из неё, оденется, скажет «извини» и уйдёт. Забудет, как зовут.

Витя глубоко выдохнул, осторожно поцеловал её в висок, щёку, губы, не двигаясь. Потом его губы скользнули ниже — по шее, плечам. Он не спешил, давая ей время привыкнуть к ощущению.

Она расслабилась. Возбуждение вернулось и стало смешиваться с щемящей благодарностью: он не отвернулся, не ушёл, не бросил её посреди процесса.

Его пальцы нашли чувствительную точку между их телами, лаская, успокаивая. Движения стали медленными, аккуратными, будто он боялся навредить ей.

Боль уступала место новой, обжигающей сладости. Она перестала считать секунды. Она не думала о том, как это выглядит, насколько долго, «правильно» ли. Всё, что имело значение: он был с ней, не отвернулся, остался. Она гладила его плечи, спину. Целовала его тело, оставляя засосы — метки, которые не скроешь воротником. Вдыхала запах и думала лишь одно: