У Ксюши дома нас накрыл приступ смеха, когда я увидела себя в зеркале: красная помада размазана, взгляд шальной.

— Нужна суперстойкая, — простонала я, пытаясь стереть помаду. — Хотя… даже она перед ним не устоит.

Женя потом написал, что таксист смотрел на него странно, а младшая сестра сфотографировала его и выдала какую‑то вонючую жижу, чтобы стереть помаду с лица. Так я узнала, что у него есть сестра.

Потом мы созвонились по видео с мамой — я держала отчёт о свидании. Папа ходил где‑то рядом, недовольно гремел посудой, бурчал и изображал равнодушие. В конце прогрохотал из‑за кадра, что в выходные ждёт Ксюшу с Павлом в гости и вообще пора закругляться — мешаем смотреть телевизор.

Мы с Ксюшей вышли на лоджию, закутались в пледы и устроились на старом диване с ногами. Курили, пили чай и переходили к девичьему и сокровенному.

Она старше меня всего на пару лет, но какая‑то более цельная, трезвая и уравновешенная. Иногда мне просто необходимо с ней поговорить — для внутреннего баланса. Её фразы часто звучат резко и категорично, но попадают в точку и аккуратно вправляют мне мозги. Я могу сказать ей то, чего не скажу никому, — и знаю, что буду понята.

Тренировка шла с пробуксовками. Пётр Романович был в ярости: объявил, что мы «вяленые воблы» и нам не место в спорте. Это я ещё деликатно пересказываю его пламенную речь.

Я, вся в поту, стояла в своей зоне, уперевшись руками в колени.

— Мафусаил сегодня в гневе, — прошептала Ира.

Я закатила глаза. По носу стекала капля пота, я стёрла её пыльной рукой.

— Похоже, сегодня ещё и полы помоем, — буркнула я.

— С чего это? — возмутилась Эльвира.

— Шучу.

Выбившиеся из косы волосы липли к шее и вискам — бесили.

Нашего тренера мы с Ирой прозвали Мафусаилом: в гневе он гонял нас до седьмого пота — подачи, удары, защита, падения, снова и снова, пока не начнёшь ненавидеть мяч, сетку и своё существование.

«Мафусаил» — «умерщвляющий мечом». Логическая цепочка ясна.

Вообще он адекватный и сильный тренер, просто очень требовательный и иногда перегибает. Беспокоится о нас, помогает с учёбой. Но в такие дни мы выползали из зала с желанием послать всё к чёрту. Кстати, по документам его зовут Пётр Романович.

Капитан команды Элеонора на подаче. Её фишка — кручёные мячи: знаем об этом, но всё равно каждый раз напрягаемся. Приняли. Я сделала шаг в своей зоне, готовясь пасовать, и в этот момент в меня влетело тело. Меня отшвырнуло под сетку.

Из лёгких выбило весь воздух.

«Сука», — пронеслось в голове. Я лежала, пытаясь понять, жива ли. Затылок гудел, бедро и бок горели, но как будто отдельно от тела. «Встану или нет? Проверим…» — прислушалась к ощущениям. Вроде без «красных флагов».

— Сорян, — новенькая с первого курса стояла надо мной, протягивая руку.

— Ты… Мартынова! Ты куда полезла?! — заорал на неё Мафусаил. — Где твоя зона? Глаза разуй! — голос гремел на весь зал. Он подскочил ко мне: — Малинина, как ты? — присел на корточки рядом.

— Сейчас… не поняла, — выдавила я и, опираясь на его руку, аккуратно поднялась. Пётр в курсе моих проблем со спиной — волнуется.

Краем уха я уловила ещё чей‑то голос, но в тот момент мир был в молочной дымке, и я видела только тренера. Уже потом от девчонок услышала, что Витя влетел в зал сразу после столкновения и оказался возле меня, но тогда я этого не запомнила — организм был занят более насущным: понять, цела ли спина.

Встаю, вроде всё нормально. Можно выдохнуть.

— Мартынова, повнимательней, — рявкнул тренер.

Она посмотрела на меня… без намёка на сожаление. Скорее с вызовом.

«Что это? Она специально, что ли?» — «Специально», — переглянулись мы с Ирой.

— Продолжаем, — скомандовал тренер.

Я подняла глаза: в зале Куликов. Смотрел напряжённо на меня и на Мартынову. Она перехватила наши взгляды и странно стушевалась, встала не на свою позицию.

«Интересно. Давно он там стоит?»

Продолжили игру. Я потирала бедро. Больно, но терпимо — обошлось. Мартынова стала ошибаться: пропускала мячи, тупила раз за разом. Пётр Романович уже рвал и метал — теперь доставалось ей. На очередной промах он взорвался и разогнал нас, завершив избиение младенцев.

Мартынова — «как её, чёрт, зовут по имени?» — первой вылетела из зала, едва не столкнувшись с Куликовым.

Вышла и я. Витя взял меня за руку:

— Ты как, Лен? Спина?

— Нормально. Синяк — поболит и перестанет. Главное — не зацикливаться.

— Синяки проходят за неделю. А твоя «болячка» — сколько лет уже?

Я не стала отвечать. Не хотела в это лезть.

— Довезёшь до центра?

— Довезу. Иди собирайся, грязнуха. Тут подожду.

В раздевалке Ира стояла над Мартыновой, та сидела на лавке и с вызовом смотрела на неё. Девочки напряжённо молчали. Я поймала хвост Иришкиной фразы:

— …останемся. У нас связка!

Ира, увидев меня, резко замолчала и ушла в душевую. «Ясно: избиение младенцев продолжается».

В душе я осмотрела себя: на бедре уже наливался внушительный синяк. Мимо прошла Мартынова, мазнула взглядом, застала меня за рассматриванием ушиба. Ни тени раскаяния.

Злости не было — пока я не понимала, что происходит. Хотя…

Когда вышла, Витя ждал напротив двери. Рядом с ним стояла Мартынова, что‑то говорила и потянулась к его руке. Он коротко ответил и, увидев меня, буквально сорвался навстречу. Девушка посмотрела ему вслед и, резко развернувшись, ушла быстрым шагом.

Теперь всё ясно. Ничего нового.

— Готова? Как ты?

— Норм. Иру подвезём, Вить?

— Конечно, Малибуша, — Витя обнял меня за плечи, закинув мою сумку себе на спину.

Крестец побаливал; я шла чуть скованно. Витя заметил это.

— Больно? Уверена, что всё норм? Может, к медику?

— Нормально. Если что — сразу обращусь. Дома крем с лидокаином и тейпы наклею. Вить, она это специально сделала.

— Лен, не уверен. Может, случайно? Ирка идёт.

Мы подвезли Иру, высадили её у дома, и только потом я заметила, что Витя едет не в сторону вокзала.

— Ты куда? Нам в другую сторону.

— Отвезу тебя домой. Сейчас тебе лучше лечь, а не по электричкам мотаться. Родителей твоих повидаю — зайду поздороваться.

— Окей. Спасибо. Ты просто ангел.

Он хмыкнул и переключил передачу.

— Лена, ты не боишься снова спину травмировать? Понимаю, тебе нравится, но это опасно. Следующее падение может оказаться последним. Тебе противопоказано.

— Вить, у меня всё под контролем. Такого у нас не бывает, — вывела меня из себя собственная уверенность. — Она сделала это специально. Вся команда видела. Новенькая, борзая.

— Я всё видел…

— Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя виноватым из‑за того эпизода, но у меня стойкое ощущение, что это была заявка на тебя. В такие игры я не играю, сразу говорю.

— Возможно. Но не заморачивайся, ладно? Я разберусь.

Ладно. «Разберётся», так «разберётся». Я смотрела, как он рулит.

В салоне играла музыка. Витя вёл аккуратно, уверенно: спокойно вливался в поток, ловко перестраивался. Его руки крепко держали руль. Красивый, высокий, спортивный — мечта девчонок. Внимательный, весёлый, хороший собеседник. Внимательный, правда, на своих условиях.

Проснувшись около полудня, быстро перекусив, я решила отложить зубрёжку и записать рилс. Давно хотела выложить новое видео, но тянуло на что‑то «своё» — и наконец нашла песню, которая легла под пальцы и тревожила внутри.

«Тихо иду по краю, словно я тебя не вижу и совсем не замечаю…»

(Юля Паршута, «По краю».)

Я пару раз прогнала отрывок, подготовила пространство, свет, привела себя в порядок и начала запись. Обычно я снимала короткие видео — упор на гитару и строки, которые особенно цепляют. Пока добилась нужного дубля, обработала — на улице уже стемнело.