Страх не ушёл, но отступил в тень. Появилось новое чувство — будто в ладонях у меня крошечный тёплый огонёк, и моя задача — не дать ему погаснуть. Я положила руку на живот и впервые сказала «привет» тому, кого ещё не вижу.

Открыла чат с Женей. Написала: «Нам нужно увидеться. Очень важно». Стерла «очень», вернула. Отправила. Сердце будто медленно жевали. Он ответил не сразу: «Что случилось?» Я набрала: «Не по телефону». Стёрла. Написала: «Хочу поговорить с тобой. Нужно увидеться». Отправила. Долго — ничего. Потом: «Посмотрим по обстановке. Не обещаю, что скоро».

Я не стала писать «я беременна». Это должно быть сказано не буквами, а так, чтобы чувствовать вдох и выдох, глаза в глаза. Я просто отправила: «Я буду ждать. Скажи, когда сможешь».

Вечером достала чистую кружку, заварила травяной чай и села у окна. Снаружи опять падал снег, в комнате тикали часы, и я впервые за долгое время почувствовала: внутри у меня есть ритм, независимый ни от чьих смен и мнений. Я теперь не одна на своём берегу.

Первое, что я сделала, — сообщила маме. Не буду подробно описывать её реакцию. Как любая мать, она оказалась не в восторге от таких новостей от незамужней дочери‑студентки. Но надо отдать должное: не истерила, не орала, не скатилась до мелкого «я тебя предупреждала». Вопрос аборта не обсуждался. Мой уверенный тон не оставлял сомнений в принятом решении. Мама предложила сходить к её гинекологу. Я решила, что это лишнее, и пошла к участковому врачу. Встала на учёт и, собрав направления, вступила на тропу «первородки».

Женя молчал. Я тоже взяла паузу — сколько можно стучать в закрытую дверь?

В тот злополучный день позвонили из консультации и попросили подойти к врачу без записи. Мой доктор — молодая женщина — сидела в кабинете одна: рабочий день уже закончился. Видимо, ждала только меня. Я вошла, присела. Гинеколог вздохнула, повернула ко мне монитор, пролистала исследования и начала:

— Елена, скажите, пожалуйста, вы принимаете какие‑то препараты сейчас? — Уже нет. Недавно закончила курс. У меня была травма спины. А в чём дело? — Чем лечили? Нестероидные противовоспалительные препараты?

Я назвала лекарства, которые колола и пила. Гинеколог постучала ручкой по распечатке.

— Ясно. В ваших результатах видно, что организм сейчас работает с перегрузкой. Повышенный креатинин. Печень раздражена, почки тоже «сигналят». В моче белок — это признаки этой нагрузки. Прогестерон — гормон, который помогает развитию и поддержанию беременности, — на нижней границе. На УЗИ — небольшое кровоизлияние у плодного яйца. Плюс особенность строения матки — седловидная. В сумме это повышает риски. — Не знала. Всё очень плохо? — Это не приговор, но это риск. Вы, похоже, попали в неудачное стечение обстоятельств: длительное лечение и самый ранний срок, когда всё только формируется. Поэтому ситуация для сохранения беременности сложная.

Я кивнула, уткнув взгляд в край стола.

— Что это значит для ребёнка? — Мы не можем обещать, что всё будет хорошо. Есть риск выкидыша, замершей беременности, что развитие замедлится или проявятся проблемы, которые видны только позже — на первом скрининге. Сердцебиение сейчас есть — это плюс, но его недостаточно, чтобы отменить риски.

— Что вы предлагаете?

Гинеколог сложила руки на столе.

— По правилам я обязана озвучить оба пути. Первый — прерывание беременности сейчас: с медицинской точки зрения на этом сроке процедура менее травматична для вашего организма, чем возможные осложнения на более поздних сроках. Второй — попытаться сохранить, понимая, что ответственность и риски вы берёте на себя.

Для меня это не звучало как «выбор». Оба варианта были страшными, просто по‑разному.

— А если я захочу сохранить ребёнка? Что потребуется? — Максимальный покой, стационар, поддерживающая терапия, регулярный контроль анализов и УЗИ. Любые боли, кровянистые выделения или температура — сразу в больницу.

— Каковы шансы? — Точной цифры не скажу. Они есть, но невысокие. Если динамика улучшится — анализы пойдут вниз, гематома не вырастет, тонус уйдёт — шансы подрастут. Гарантий нет. И учитывайте вашу особенность матки — она сама по себе добавляет риска. — Мне нужно подумать. — Конечно. Возьмите время. Если выберете прерывание — сделаем всё максимально безопасно и деликатно, но это всё равно тяжёлое вмешательство. Если решите сохранять — оформлю госпитализацию сразу. Важно, чтобы решение было осознанным; потребуется письменное согласие.

Мою жизнь крутила центрифуга. Я не хотела делать аборт: сама мысль об этом царапала изнутри, как наждачка.

Но рядом с этим жило другое — сухое, безличное слово «патологии», от которого ладони становились ледяными, а внутри сжималось.

Прошерстила интернет — ничего утешительного: сухие статьи, проценты; слова вроде «дефектов развития» и «неблагоприятного исхода» мелькали и не оставляли надежд. Будто кто-то нарочно подбирал выражения, чтобы человеку не за что было ухватиться. Читала до рези в глазах, открывала вкладку за вкладкой, пока слова не начинали сливаться в серую кашу. Никаких «у вас всё будет хорошо». Только осторожные формулировки и длинные списки того, что может пойти не так.

Собрала все анализы и решила обратиться в платную клинику за консультацией. Попала туда спустя несколько дней — с мамой: мне нужна была поддержка взрослого, опытного человека. В холле приветливый персонал, стильный и холодный интерьер и запах кофе из автомата. Люди ходили мимо спокойно, деловито, как будто мир не рухнул и не должен рушиться. Повторное УЗИ, анализы — и те же результаты, что в консультации.

Я была раздавлена. Либо прерывать, либо идти на риск. Моя анатомия может не позволить выносить. Я принимала лекарства, от которых мог случиться выкидыш. И даже если выношу, риск аномалий у малыша был велик. Какой бы путь я ни выбрала, это не было ни «правильным», ни лёгким решением — только попыткой выжить в ситуации, где хорошего исхода, кажется, не осталось.

Мама утешала меня, а я рыдала, уткнувшись ей в колени. — Доченька, ну успокойся. Давай смотреть правде в глаза: шансы малы… Девочка моя. Не плачь.

Вечером этого дня я получила сообщение от Жени: «Привет. Завтра можем увидеться. Утром тебе удобно?»

После врача я взяла паузу. Пропускала учёбу. Сутки не отвечала никому на звонки и сообщения. Металась по комнате, размышляла. Мама старалась меня не беспокоить. Отец молчал, только ходил напряжённый и поглядывал тревожно. Лишь однажды сказал мне: «Всё будет хорошо, детка». Они не знали, что у нас с Женей разлад. Я сказала, что он в академии.

Я не приняла решения. Мне необходимо было увидеть Женю, поговорить и почувствовать: есть ли ещё «мы». Очень скучала по нему до ломоты — по его запаху с утра, по тёплой ладони на затылке, по его губам. Думала: если он рядом — выдержу. Если нет — не знаю.

Встречу назначила на будний день, у нашей остановки. Там, где столько раз встречались.

Приехала раньше времени. Припарковалась в стороне и встала под козырьком. Воздух обжигал холодом, снег под подошвой похрустывал. Поймала себя на мысли, что от волнения сжимала пальцы в кулаки до боли.

Увидела его. Он вывернул из переулка — знакомая походка: чуть спешит, потом притормаживает. Серьёзен.

— Привет, — голос с утра хрипловатый, бархатистый. Сказал и встал рядом, чуть повернувшись ко мне плечом — заслонить от ветра, как всегда.

Этот жест, как лучик света, дал надежду. Я почти поверила, что наше «мы» ещё здесь — просто устало или запуталось. Ухватилась за эту мысль…

Но нет.

Женя держался ровно, почти холодно, но руки выдавали: потянулся, будто хотел прикоснуться, и снова опустил. Взгляд отводил, но возвращал — и задерживал на долю секунды, как раньше. Между нами натянулось что‑то живое, тёплое — и он, кажется, тоже это почувствовал, просто не показывал.

— Привет. Давай отойдём?

Мы встали в стороне от ждущих автобуса пассажиров. Я смотрела в эти родные глаза, и мне было невыносимо больно от его холодности, оттого что он не обнял, как прежде, не поцеловал. Я так давно его не видела. Неужели он не соскучился? Почему он такой отстранённый? Почему он так поступает со мной, с нами?