Женя молча вышел из машины, в свете фар осмотрел капот. Вернулся, вынул ключи, распахнул мне дверь. Его пальцы сомкнулись вокруг моей руки — твёрдо, почти властно. Так мы и пошли: он вёл, я шла, всё ещё ощущая под коленями ватную слабость.

Я запомнила только три вещи: холодный металл дверной ручки под пальцами, щелчок замка и его дыхание у виска. А вот как мы поднимались по лестнице — не помню. Будто кто‑то вырвал эти секунды из памяти.

В прихожей нас поглотила темнота. Он притянул меня к себе так резко, что я вскрикнула. Грудь к груди, сердце к сердцу — мы оба дышали неровно, молча согреваясь в этом объятии. Его руки скользнули по спине, прижимая ещё ближе.

— Всё хорошо, — прошептал он, и в его голосе уже звучала хрипотца.

Первый поцелуй был нежным, почти исцеляющим. Второй — глубже, с намёком. К третьему я уже забыла о недавнем стрессе. Его губы скользили по шее, ключицам, оставляя влажные следы, а пальцы с нетерпеливой жадностью расстёгивали пуговицы.

— Жень… — попыталась я протестовать, но он заглушил мои слова новым поцелуем.

Тремор сменился жаром. Я цеплялась за его плечи, словно под током, впиваясь ногтями в кожу. Его ладони направляли, снимали с меня одежду, а губы стирали остатки страха — всё слилось в единый вихрь. Я тянулась ему навстречу, желая сгореть и забыть. И вдруг — резкий разворот.

Я оказалась лицом к стене.

— Стой так, — приказал он, опаляя возбуждённым шепотом. — Не двигайся.

— Что… что? — попыталась вывернуться.

Холод стены под щекой. Его нога мягко, но настойчиво вторглась между моих, разводя бёдра шире. Воздух вырвался из груди, я пискнула от неожиданности. Где‑то под рёбрами неприятно кольнуло, что-то липкое и пугающее, но тело уже жгло изнутри.

От нежности не осталось и следа. Его дыхание стало отрывистым, тёмным; руки — сильными, уверенными, без тени сомнений. Между лаской и приказом пролетел миг — и мы оказались по другую сторону.

— Гестапо, блин… — вырвалось у меня, но протест утонул в волне возбуждения.

Он вошёл резко — без прелюдий, без защиты. Один толчок — и я вскрикнула, впиваясь пальцами в обои. Горячее тело навалилось сильнее, прижимая меня к стене, пришпиливая словно бабочку.

Он не спросил. И не остановился. И я — тоже.

Его член пульсировал внутри меня, а руки до боли сжимали бёдра.

Дальше были лишь обрывки ощущений: стена под ладонями, тёплый вес его тела, рваные слова у уха, волна, накрывшая нас обоих. И тишина после.

— Прости, — наконец произнёс он, проводя рукой по моим волосам. — Я перегнул.

Я лишь кивнула, всё ещё не в силах говорить.

— Идём, — сказал он глухо. — Тебе нужно в душ.

Вода обжигающе горячей струёй ударила по спине, но я даже не вздрогнула. Стояла, подставив лопатки колким струям, и пыталась осмыслить произошедшее. Мысли скакали, как зайцы.

Женя… Он совершенно потерял контроль.

Это было чертовски приятно. Но вместе с тем — эгоистично.

Безопасность. Её не было. Он не обсудил, не предложил — просто сделал, как хотел. Допустим, он чист… Инфекции, анализы, презервативы — всё это промелькнуло в голове и тут же утонуло в накрывших ощущениях.

Утром Женя зашёл в аптеку и вернулся с водой и таблетками. Я проглотила их, а потом заметила вмятину на капоте.

— Блин… — сердце упало. Если родители увидят — мне конец. Права можно будет выкидывать.

Придётся выкручиваться.

Я парковалась у университета под насмешки Вити. Куликов в итоге уселся рядом и принялся командовать:

— Малибу, ты и автомобиль — настоящее оружие массового поражения! Особенно на парковке. Вот честно — умереть можно: или от страха, или от смеха.

— Хватит зубоскалить! — зашипела я. — Мне и так страшно. Я вчера мужика сбила — до сих пор трясёт!

— В каком смысле сбила? — Витя замер.

В прямом. Этот дебил вывалился на дорогу будто из ниоткуда, в кромешной темноте. Хорошо, на повороте скорость сбросила...

Подойдя к машине, я остро ощутила, как могла вляпаться. Постаралась не думать об этом.

— Глянь, пожалуйста, что с капотом. Если родители увидят — мне конец. Права можно будет на гвоздик вешать.

Витя обследовал повреждение:

— Вмятина небольшая. У меня знакомые ребята такие за пять минут исправляют. Давай на телефон — сфоткаю, спрошу.

— Ты мой спаситель! — я машинально поцеловала его в щёку.

Куликов картинно обнял меня за талию:

— Ох, Малибу, с такими благодарностями я теперь всё сам могу исправить, даже силой мысли! — затем его лицо стало серьёзным. — Так что там вообще было вчера?

Я кратко рассказала.

— Ленусь, ты аккуратнее! — Витя прижал меня к себе. — Напугалась, лапыч?

— Ещё как! Дрожала, будто в лихорадке. Мужик извинился и свалил.

— А чего сразу не сказала? Я же писал тебе.

— Зачем тебя дёргать? Всё же обошлось.

— Вот не гони, ладно? Если что — звони в любое время. К своей булочке я примчусь даже сквозь адский огонь.

Я рассмеялась:

— Принц ты мой! Только пусть лучше не будет повода. Так когда машину можно будет починить?

На паре Витя получил ответ — вечером после тренировки всё сделают за десять минут.

«Я тебя обожаю!» — прошептала я ему на ухо.

Витя резко повернулся... и мои губы скользнули по его щеке.

Он замер.

Затем неожиданно чмокнул меня в губы — лёгкий, влажный, вроде бы случайный поцелуй. Но... в нём было что-то новое.

Мы могли по-дружески целоваться в лоб, в щёки, даже в губы — по-детски, невинно. Но этот мимолётный контакт вдруг окрасился совершенно иным оттенком.

Его взгляд на мгновение потемнел, стал голодным, жадным.

Я застыла, не понимая, что только что произошло.

Будто в привычной двери внезапно открылось окошко, и оттуда на меня сверкнул хищный звериный глаз.

— Ты чего, Малибу? Оцепенела? — Витя щёлкнул пальцами перед моим носом. — Я, конечно, чертовски хорош, но не настолько же. Или… — он наклонился, — тебя нужно расколдовать вторым поцелуем?

Он снова чмокнул меня — уже по-старому, по-братски.

— Куликов, мы вам не мешаем?

Мы дёрнулись. В аудитории стояла гробовая тишина. В центре зала преподавательница биохимии, доктор наук с ледяным взглядом, наблюдала за нами.

— Университету уже давно известно о ваших... страстных отношениях с Малининой, — её голос обдавал холодом. — Но, может, хватит демонстрировать их посреди моего занятия?

Биохимия — сложный предмет и очень интересный. Преподавательница — такая же. Не хочется создавать себе трудностей.

— Простите, — Витя мгновенно включил режим милого озорника, — у моей Лены стресс. Это я её привожу в чувство.

Я почувствовала, как покраснела — от кончиков ушей до кончиков волос.

Преподавательница взглянула на меня:

— Лена, у вас что-то произошло?

— Д... ДТП, — пробормотала я. — Но ничего серьёзного.

— Вам нужна помощь? Воды? Если вам нехорошо, можете уйти.

Я затрясла головой, мысленно проклиная Куликова.

— Всё в порядке. Я останусь.

Остаток пары я провела, уткнувшись в конспект, но краем глаза следила за Витей.

Он невозмутимо записывал лекцию, изредка скроллил что-то в телефоне. Совершенно обычное поведение.

«Наверное, показалось», — подумала я.

Это же Куликов — мастер розыгрышей. Просто довёл сцену до абсурда, чтобы поставить меня в неловкое положение. После пары получит за подставу.

Между парами Ира подняла тему, о которой я и думать забыла после происшествия на дороге:

— Вы не в курсе, что с Наилем? Как он, расписной, наверное? Ни его, ни Эмилии не видно.

Никто не знал, как у него дела. Но, видимо, он лицом хорош, раз не явился в институт.

Тренировка началась как обычно, если не считать ядовитых взглядов Аньки. Мафусаил специально поставил её на противоположную сторону сетки — старый трюк, чтобы разжечь соревновательный дух. Петя, как всегда, был гениален в своей простоте.