Рядом появились две ноги — братец.

— Ностальгируешь, Шляпка? — Да. Чьё это? Моё или твоё? — Наше. Не важно, чьё. Моё и твоё, а может, Ксюшино. Одно на троих. Идём, ещё что‑то покажу.

Я провела пальцем по стеклу, потом обернулась:

— Ты хоть помнишь, откуда это «Шляпа» вообще взялось? — Ещё бы, — ухмыльнулся Виталик. — Твой незабываемый ор посреди Долины Роны. — Неправда, я благородно смеялась, — возразила я.

История произошла в одном живописном уголке Франции — среди зелёных холмов и бескрайних виноградников. Тогда мы были в том возрасте, когда ещё можно спать валетом на бабушкином диване, но уже стесняться ходить в трусах при брате. Дети, уверенные, что давно выросли.

Мы путешествовали по Европе на автомобилях: я, мамин брат — отец Виталика — сам Виталик, а также бабушка. На юге Франции у нас был небольшой пансион среди виноградников. Картина как с открытки: зелёные холмы, ровные ряды лоз, запах нагретой земли.

В первый день пребывания мы отправились на прогулку по окрестностям и посетили виноградники. Папа с дядей восхищались урожаем и природой. Бабушка с мамой вели неспешную беседу, прогуливаясь в тени вдоль густо растущей лозы. Дело близилось к полудню, и на меня надели странную, изрядно потрёпанную соломенную шляпу — «чтоб не спеклась». Я ворчала, но смирилась.

Мы с кузеном, тайком от родителей, угощались крупными, сочными, невероятно вкусными виноградинами. Грязные руки и отсутствие возможности помыть ягоды нас ничуть не смущали. В азарте мы незаметно отстали от семьи и затерялись среди ровных рядов.

Вдруг наш взгляд привлёк очаровательный маленький ослик, стоявший в тени на тропинке между рядами лоз. Позже мы узнали, что его зовут Бенджамин и что он знаменит своенравием, но тогда я видела просто милое животное.

— Смотри, какой хорошенький, — сказала я и пошла к нему.

У меня не было опыта общения с осликами, и я не представляла, на что они способны. Движимая любопытством, я подошла к животному и протянула руку. Бенджамин потряс головой, настороженно попятился и отодвинулся. Я не сдалась, вновь протянула липкую от виноградного сока ладонь. Бенджамин обнюхал мою руку, подошёл ближе и начал тыкаться мордой в поисках лакомств. В итоге он позволил гладить свой лоб и ушки. Мы кормили ослика виноградом и чесали бока, а Бенджамин млел и стоял совершенно неподвижно.

Решив, что животное уже достаточно привыкло к нам, мы с Виталькой задумали освоить азы верховой езды. — Давай, залезай, — с энтузиазмом сказал Виталик.

Не раздумывая, я полезла на спину животному.

Бенджамин недовольно дёрнул головой, переменился с ноги на ногу — но я, конечно, не обратила внимания на предупреждение. Виталик подсадил меня, для верности шлёпнул осла по заду, и тот резко рванул с места. Мне пришлось крепко ухватиться за гриву, чтобы не упасть.

Мой импровизированный «Буцефал» нёсся по виноградникам, лавируя меж рядов лоз и распугивая птиц. А я, растопырив ноги, вцепившись в гриву и сотрясаясь, летела, сшибая листья, смеясь и визжа от восторга и страха.

Виталик отстал и потерял нас из виду. Он подпрыгивал над рядами, пытаясь разглядеть меня по мелькающей над зелёной стеной шляпе. На шум сбежались наши и несколько работников.

— Вот она, вот она! — орал Виталик. — Вон её шляпа! Шляпа!

Родные бегали за нами и кричали «Шляпа!», указывая на мой несчастный головной убор. Французские фермеры, не понимая, что это значит, тоже стали бегать и орать «ШляпА!» на свой манер, придавая сцене ещё больше комичности.

В какой‑то момент Бенджамин решил, что с него хватит, или просто заметил особенно аппетитную кисть. Не сбавляя скорости, он рванул прямо к ней. Я не успела ни за что ухватиться, а осёл с размаху врезался в пыльный куст. Ягоды разлетелись. Я завалилась под куст — в траву, прямо на кисть винограда, — и тут же перемазалась липким соком.

Оказавшись в кустах, животное мгновенно потеряло ко мне интерес и с аппетитом принялось поедать виноград.

Я, хохоча, с трудом выбралась из изрядно повреждённой лозы, кряхтя и потирая ушибленный бок. Сняв шляпу, я вытерла лицо от сока, пыли и мусора.

Подоспевшие родители навтыкали нам с Виталькой. Фермеры, смеясь над моим потрёпанным видом и ситуацией, увели Бенджамина.

Весь оставшийся день Виталик не упускал возможности подшутить надо мной, живо описывая, как забавно я выглядела, трясясь на сорвавшемся в галоп осле и голося на всю округу. Он также сокрушался о «психологической травме» бедного животного и шутил насчёт того, как «страшно трещал виноградник» под моей тушкой.

На следующий день, когда мы собирались уезжать и загружались в машины, мимо нас проехал один из местных жителей — молодой и весьма симпатичный парень, с которым накануне мы играли в «гляделки». Он поприветствовал меня и игриво подмигнул.

«О, мадемуазель ШляпА!» — воскликнул он, решив, что это моё имя.

Я была в шоке. Виталик взвыл, как тот осёл. Родственники, включая бабушку, тоже не смогли сдержать смеха.

Я злилась и возмущалась, но чем сильнее я протестовала, тем больше это забавляло Виталика. Он не унимался и продолжал называть меня «Шляпа», гундося на французский манер. Родители тщетно пытались его урезонить.

Мы ссорились, даже подрались, но всё было бесполезно. Взрослые утешали меня, уверяя, что если я перестану реагировать на шутки брата, он вскоре забудет о них.

Новый год встретили втроём: бабушка, Виталик и я. Гусь — четвёртым «гостем». Снег падал и тут же таял. Мы нарядили ёлку старыми игрушками. Разбирали и снова рассматривали стеклянных зайцев и снегурочку на прищепках, витые сосульки и блестящие шишки. Эти игрушки — свидетели эпохи, их вешали ещё наши родители.

Я испекла сладкий пирог, а Виталик сварил пунш. Было очень уютно: под звон курантов мы созвонились с родителями и с Ксюшей с Павликом — устроили видеоконференцию. Ещё один Новый год без родителей. Мама скучала и ждала меня домой. Я тоже скучала, но возвращаться было рано.

Потом бабушка взяла сумочку, накрасила губы и с таинственным видом ушла в гости. Мы с Виталиком подумали и поехали к его друзьям. Я дышала и наслаждалась миром без стекла всё дольше и чаще. Стало проще различать запахи, вкусы и свои желания.

Февраль в Калининграде — это влажные клочья тумана на воротнике и редкое, сверкающее солнце. Я ходила к воде почти каждый день. У моря всё просто: оно большое и живёт своей жизнью.

Виталик рвался между больницей и домом, готовился к сессии; вечерами мы сидели на кухне, и он контролировал, чтобы я сделала запись в блокнот.

Я уже привыкла к ритму дома, когда позвонили в дверь. Бабушка подняла бровь: — Кого нам принесло? — и пошла открывать.

На пороге стоял Витя. Я замерла в проходе, сердце ускорилось.

— Привет, — сказал он. — Можно?

Я смотрела на него во все глаза и не могла поверить. Витя тут. Он приехал ко мне.

Бабушка, не спеша, оглядела его сверху донизу: — Можно. Но сначала — представьтесь. — Я Виктор Куликов — друг Лены. Я не хотел тревожить Лену, — Витя замялся. — Просто хотел увидеться. Ксения дала адрес, — он виновато на меня посмотрел. — Я попросил её. Извини.

В телефоне висело непрочитанное сообщение от сестры: — Не ругайся. Он хороший. Я дала адрес, потому что знаю, что тебе станет легче. Позвони мне потом.

Бабушка кивнула: — В следующий раз предупреждайте о визите, молодой человек. Но раз уж пришли — заходите.

Мы прошли на кухню. Я встретила его взгляд, протянула руку и переплела мизинец — наш узел. А он выдохнул, словно тяжкий груз скинул.

— Ну, Виктор, идите мыть руки. А ты, Лена, накрой на стол. Суп ещё горячий. Виктор, вы где остановились? — спросила бабушка деловито. — Я номер в гостинице неподалёку сниму. — Ещё чего. Место есть. На диване у Виталика в комнате ляжете. — Поместимся, — отозвался из комнаты Виталик. — Я в больнице до позднего, не помешаю. И да, я — Виталик, брат Лены, — он показался в дверях и протянул руку. — Рад знакомству.