Витя выглядел уставшим. Он сидел за круглым столом и неторопливо ел горячий суп.

Я смотрела на Куликова и видела нового Витю. Он разговаривал с бабушкой, отвечал на вопросы о себе и бросал на меня частые взгляды. Я молчала, почти не слушала, рассматривая его словно впервые: отросшую стрижку, тонкие волоски сзади на шее; родинку за ухом — которую раньше не замечала; рельефные предплечья и крепкие руки. Он такой незнакомый и такой родной.

Во мне проснулось новое и неизвестное мне ощущение, с которым ещё предстояло разобраться. Пока я просто фиксировала реальность: Куликов Витя у бабушки в гостиной — и ест суп.

На одной из сессий с Германом я наконец вслух произнесла то, что давно вертелось на языке: — Мы с Витей как будто играем в «почти». Мы вроде друзья, но… — я поискала слова. — То флиртуем, то целуемся, и оба делаем вид, что это несерьёзно или этого не было. — И как вам такой формат? — спросил Герман. Я задумалась: — Раньше было легче притворяться, что мне всё равно. Теперь — нет. Я не хочу новых отношений как таблетки от одиночества. Хочу… по‑настоящему. И боюсь.

Тот ноябрьский поцелуй — назло Мартыновой — отозвался во мне сильнее, чем я ожидала, и я испугалась. Ведь у меня был Женя. Потом клуб и его Барби — я сдулась, на её фоне чувствовала себя неуверенно и решила, что всё испортила. Но когда я рассказала про ДПДР, он не отдалился — согрел и поддержал. Я тянусь к нему и не хочу притворяться, что мне всё равно.

Я застилала Вите диван, а он вставлял одеяло в пододеяльник. Вдруг он накинул на нас полотно и притянул к себе.

— Булка, я чуть с ума не сошёл, — прошептал он в темноте. — К родителям твоим ездил. Почему ты не написала, не предупредила? — Вить, я не думала ни о чём. Я просто проснулась утром и поняла, что вокруг туман и я оглохла. Прости. — Не извиняйся, — он качнул головой. — Просто… предупреждай, пожалуйста. Я обещал, что поеду за тобой. Я тут.

Он укрыл нас одеялом, как коконом. В темноте я нашла его руку, переплела пальцы. — Подожди, — сказала я. — Я хочу…

Поднялась на носки и поцеловала его первая. Витя ответил, мягко прикасаясь губами, бережно и невесомо лаская мои. Это было волшебно, но пока рано. Я отстранилась, коснулась его лица.

— Не хочу торопиться. Пока без решений. — Хорошо, — тихо сказал он. — Как ты решишь.

И обнял меня. Мы стояли посреди комнаты и впитывали нашу тишину. А я вдыхала его и грелась.

Потом снова взялся за пододеяльник. Мы смеялись негромко, как дети, и поглядывали друг на друга украдкой. Витя смотрел уже иначе, без настороженности, спокойно.

Мой принц.

Ночь после его приезда я почти не спала.

Дом бабушки слегка потрескивал — дышал, батареи старого образца шумели, Виталька тихо сопел на диване рядом. Вроде всё как всегда. Только внутри — нет.

Под тонким, потресканным стеклом, в моём привычном тумане, шевелилось что‑то тёплое. Как будто там, где давно была серая муть, кто‑то осторожно зажёг маленькую лампу. Это «кто‑то» находился этажом ниже, и я знала, что, если спущусь, он будет там, вполне реальный, с его надёжными руками и родным голосом.

Утром он вошёл ко мне в комнату уже одетый, с шапкой в руке и с видом человека, который всё решил.

— Собирайся, Малибу, — сказал он, опираясь плечом о косяк. Щёки красные от холода. — Я тебя ворую. — Куда? — голос прозвучал глухо со сна. — На море, — ответил он, как что‑то само собой разумеющееся. — На сутки. Только ты, я и море. Как мы мечтали. Помнишь? Чтобы тишина и никто не трогал. Ну вот. Только я буду трогать. Иногда.

Я помнила тот давнишний разговор. Когда‑то, в другой жизни, мы мечтали вместе махнуть на море.

Спуская ноги с кровати и поправляя сбившуюся футболку, я спросила:

— Ты у моей бабушки спросил? — Спросил, — усмехнулся он. — Не волнуйся, я уже почти сдал экзамен «зять года».

Снизу донёсся бабушкин голос:

— Лена, у тебя отпуск по состоянию здоровья — отдыхай. День побудешь у моря — хуже не станет.

Бабушка, как всегда, всё сделала заранее: на столе уже стояли контейнеры с едой, в прихожей — мои тёплые вещи, аккуратно сложенные.

— Виктор, смотри мне, — сказала она, поправляя мне воротник, когда мы выходили. — Чтоб живую и здоровую вернул. И веди себя как джентльмен…

Он только кивнул, беря меня за ладонь.

Мы ехали по навигатору вдоль зимнего побережья на Виталиковой машине. Слева — полоска серого моря, справа — сосны и дома под их сенью. Машина урчала ровно, как кот. Витя держал руль одной рукой, другой барабанил пальцами по коробке передач в каком‑то своём ритме.

Я смотрела в окно. Снежная крупа летела почти горизонтально, ветер гнул к песку сухие травы, море было свинцовым, тяжёлым.

— Всё ещё туман? — негромко спросил он, не отрываясь от дороги. — Угу, — кивнула. — Но… как будто с просветами. Вчера их не было. — Ну, — сказал он, — будем расширять.

Он не расспрашивал, не лез с вопросами вроде: «Опиши шкалу по десятибалльной». Просто поставил тихо какую‑то старую музыку, почти на уровне фонового шума, чтобы не резала мой бунтующий мозг.

Шале стояло почти у самой кромки пляжа. Деревянный куб с огромными окнами во всю стену, камин, плюшевый диван. Хозяева, привыкшие летом к шумным компаниям, наверное, удивились нам двоим, но ничего не сказали. Зимой тут было пусто.

— Как в кино, — пробормотала я, когда он распахнул дверь в гостиную и в панорамном окне проявилось серое, бесконечное море. — Правда. Фото на сайте не соврали, — тихо ответил он.

Я подошла к стеклу. Прижала ладони. Холод от окна обжёг кожу. Там, в глубине, была ещё ватная прослойка, через которую мир не доходил до меня полностью.

— Оно… далеко, — сказала я. — Как будто нарисованное. — Ничего, — ответил он. — Дойдём до него.

Он возился с камином, будто делал это всю жизнь. Сидел на корточках, ловко раскладывая дрова. Пламя сначала неуверенно лизнуло щепки, потом разрослось, засветило комнату мягким, живым светом.

Я смотрела, как огонь отражается у него в глазах. Удивительно: весь мир у меня приглушён на четверть яркости, а его глаза пробивались сквозь это. Отблески плясали на его скулах, подчёркивая резкие черты лица.

— Чай будешь? — спросил он, резко обернувшись и поймав меня за разглядыванием. — Угу, — я прикусила губу, пряча улыбку.

Витя улыбнулся уголками губ, подмигнул мне и поднялся.

Он принёс две огромные кружки — одна в мои ладони почти не влезла. Я обхватила её, как грелку, и села на пол ближе к камину. Он — рядом, но на расстоянии, чтобы не нависать. Наши плечи не касались, но тепло от него чувствовалось, как от ещё одного источника.

Мы почти всё время молчали. Из колонок лилась тихая музыка. Потрескивали поленья, за стеклом взволнованно шептало море. Иногда он спрашивал что‑то совсем простое:

— Не холодно? — Нормально. — Не темно? — Хорошо.

И снова — тишина. Но не глухая и давящая, а та, в которой уютно, как в одеяле, закутался.

В какой‑то момент я заметила, что перестала проверять: «настоящий ли это звук» и «сейчас я сплю или нет». Просто сидела и смотрела на огонь, на его руки, на чёрный браслет на запястье, который он иногда перебирал.

— Ты… не боишься? — сорвалось вдруг. — Быть со мной вот так. В тумане.

Он чуть повернул голову.

— Чего именно бояться? — спокойно уточнил он. — Не знаю. Что я… не вернусь. Что окончательно сломаюсь. Что ты и я — это плохая идея.

Он посмотрел прямо, без пафоса.

— Лена, — сказал он. — Ты уже там. В тумане. Сломалась ты или нет — это не ко мне. Я просто… рядом. Хочу быть рядом. Если ты потом решишь, что я мешаю, — скажешь. Я не боюсь того, что уже есть…

Витя замолк на секунду и тихо выдохнул:

— Я боюсь, что ты попросишь уйти.

Комок в горле был очень реальный, без всякого ДПДР.

— Не попрошу, — прошептала я.

Он кивнул, будто мы заключили какой‑то новый, очень важный договор.