И я знаю, что в больнице ты однажды «выключилась» в операционной. Старшая медсестра — наша родственница. Она сразу заметила. И ещё видела тебя потом, на улице.

— Вы с Наилем… да, у вас разные фамилии, — я прислушалась к себе: голос ровный. — Я понимала, что вы для чего‑то это сделали, но не понимала, зачем. Моя мама знает вашего отца давно. Тогда вы все были Вельчанские.

Под ногами поскрипывал песок. Вечернее солнце окрашивало аллею в оранжевый и мягко грело. Аккуратно подстриженные деревья в центре длинной аллеи — липы, дубы, ясени — давали тень и отделяли променад от залива. Мне не хотелось уходить в прохладу: нравилось идти в этом оранжевом свете, неторопливо, созерцая. С залива поднялся ветер и принёс запах моря.

Жаркое лето без дождей — редкость для Питера и везение, если ты здесь. Этот август, да и всё лето, радовали жителей северной столицы солнечными днями, но выматывали жарой и влажностью. Петербуржцы не роптали и занимали любой доступный уголок города, чтобы впитать солнце впрок.

На камнях у залива, у парка в Петергофе, сидели туристы: грелись, любовались видами.

Вдали пронеслись «Метеоры». Вспомнилось, как в детстве мы с отцом и Ксенькой приезжали сюда. В памяти — обрывки, смутные. Надо бы снова прокатиться.

Аллея вывела меня к Монплезиру. Я вышла на Морскую террасу и вдохнула желанный воздух. Почему‑то именно здесь я ощущала себя счастливой. Эта терраса — моё любимое место в Петергофе и, наверное, во всём Питере. Мой ритуал: независимо от погоды и времени года заканчивать прогулку здесь — у балюстрады, которую обдувает ветер с Финского залива.

Зная, что задержусь, я взяла воду и немного черешни. Открыла контейнер и, облокотившись на мраморные перила, по‑простому стала есть сочные плоды. Куликов почему‑то называл черешню «птичьей вишней». Почему “птичья”? Птицы ведь любят самые разные ягоды: например, облепиху всю съедают у бабушки в саду. Я тоже любила черешню. А может быть, я сама немного птица?

От одной этой мысли по телу прошёл холодок — от колен до затылка. «Дыши!» — одёрнула себя. Только что наслаждалась ветром, видом, солнцем и ягодами. Ты — это ты.

На спине ещё долго жили колючие мурашки, пытались расползтись на руки и шею. Но сладкая черешня вернула меня в момент, а солнце пригревало и не позволило им расплодиться. Сколько я так стояла — полчаса, час? Я снова выпала из времени.

— Шляпа! Знал, что найду тебя здесь! — сзади на меня навалилась немаленькая туша. Я вздрогнула, выругалась и развернулась к невозможному вредине — моему любимому братцу. — Виталь! Ты приехал! — я вцепилась в него, обняла, прижалась щекой. — Я скучала, красавчик. Хотела тебя увидеть.

От его появления — ожидаемого и всё равно внезапного — я едва не расплакалась. — Ленка, ты всё та же плакса. — Да иди ты. Я не плачу. — Да‑да… глаза вон блестят. Как ты? Бабушка говорит, флягой свистишь? — Посвистываю, Виталь. — Ха! Ты всегда посвистывала. Ладно, давай серьёзно. — Пойдём, пройдёмся и поговорим.

Мы шли по аллеям мимо фонтанов, поднялись по лестнице у «Домино» и двинулись к выходу. Я рассказывала про то, что происходило со мной в последнее время. Виталик слушал, не перебивая; когда я закончила, он помолчал и без колкости сказал:

— Ленок, я не обесцениваю, но не слишком ли ты драматизируешь? Судя по рассказу, этот твой Женя совсем не Д’Артаньян — и хорошо, что отвалился.

— Виталь, скорее всего ты прав. Но как‑то всё так получилось. Эта история и последствия моей глупости стали спусковым крючком. И это уже мне неподвластно, — выдохнула я. — Он поверил не мне, а друзьям. Со стороны — это логично. Но меня ранило его неверие. У меня уже сил нет клеить улыбку на лицо и делать вид, что я счастлива. Внутри я плачу всё время. Когда не за стеклом.

Брат вопросительно взглянул, ожидая пояснений. — Бывает, я наблюдаю за миром — как кино. А иногда — за собой со стороны. Как будто фильм про меня. Части тела кажутся не моими, словно пластмассовыми. И в зеркале на меня глядит незнакомка. Апатия: учёба, спорт, музыка — всё безразлично. Путаю сон и явь. Мне правда флягу пробило.

— Шляпка, ты меня пугаешь, — тихо сказал он. — Тебе бы к специалисту. — Я за этим и приехала. Хочу попросить твоего отца помочь с поиском врача в Питере. У нас город маленький, лишние разговоры ни к чему. И так пришлось обратиться к местным психиатрам. Да и специалисты у нас… разные.

Я вспомнила, как всё началось — и как мы с мамой метались по кабинетам.

Мама повела меня сначала к одному «с опытом», и он стал проводить тестирование анкетой: заполнял её с такой скоростью, что я не успевала отвечать на вопросы. Перебивал, складывал меня в клеточки и на исходе пятнадцатой минуты произнёс тяжёлый диагноз.

Мама поднялась так резко, что стул заскрипел по полу:

— Мы закончили. Спасибо.

В коридоре она выдохнула:

— Специалист разговаривать должен, выявлять признаки и обследовать, а не ярлыки клеить.

Мы ушли, не взяв ни рецептов, ни «памяток».

Второй врач принимал в маленьком солнечном кабинете с фикусом у окна. Он внимательно слушал, задавал вопросы и сказал ровно:

— Похоже на деперсонализацию и дереализацию на фоне стресса. Это лечится.

Доктор рассказал, что это не опасно, но важны фармакотерапия и психотерапия для полного излечения.

— Начнём с мягкой поддерживающей терапии, без форсажа, — добавил он.

Через пару недель апатия отступила — не исчезла, но перестала заполнять всё пространство. Я стала различать запахи и вкусы, легче вставать по утрам. Побочки пришли хвостиком: сонливость днём, сухость во рту, а позже — навязчивое внутреннее беспокойство, будто нужно куда‑то бежать. Врач предложил «перетерпеть», но мы с мамой решили искать того, кто услышит.

Виталик хмыкнул — и я вернулась в аллею, к фонтанам и его шагам рядом.

— Разговаривать тебе с ним, — усмехнулся Виталик и вернул меня из воспоминаний. — Он твой дядя.

— Знаю.

Мы ещё прогулялись, поговорили о жизни. Он — об учёбе, о сложных отношениях с отцом, о боли от того, что его не принимают.

Для моего дяди это личная катастрофа: единственный сын — гей. Бабушка приняла внука и поддерживает, Таня делает вид, что «всё само пройдёт». А Виталик живёт между их ожиданиями, своими письмами и пирогами на кухне. Они с отцом много лет не могут говорить по‑настоящему.

В руках вертела визитку с простым дизайном и непростым именем «Герман Эммануилович».

Набралась смелости и написала ему в мессенджере: «Здравствуйте. Меня зовут Елена. У меня случаются эпизоды ДПДР. Можно ли у вас получить онлайн‑консультацию?»

Герман Эммануилович ответил достаточно быстро и кратко: время, ссылка, две строки про тихое место.

Первая встреча была короткой и по делу. С экрана ноутбука на меня смотрел мужчина лет сорока пяти — с умными тёмными глазами. Когда я услышала его грассирующее и мягкое «р», я подумала о Паше; возможно, это меня и подкупило. Его речь лилась ровно и укладывалась внутри легко, не встречая сопротивления.

— Рабочая гипотеза — деперсонализация и дереализация на фоне перегрузки, — проговорил он, делая пометку в блокноте. — Основа лечения — психотерапия: будем учиться заземляться, соблюдать режим и распорядок. Лекарственная терапия необходима, но не в качестве основы. Будем действовать осторожно.

Он слушал меня, задавал уточняющие вопросы, потом подытожил: — Давайте так. Первое: нам нужно понять, симптом ли это чего‑то большего или самостоятельное состояние. Я направлю вас к моему коллеге в вашем городе для очного осмотра и, при необходимости, рецептов. Второе: сдайте базовые анализы, чтобы исключить соматику, которая может усиливать ваши ощущения. Третье: начнём с практик. А насчёт лекарств… мы уже имеем опыт, будем корректировать, а не ломать.

Мне назначили антидепрессант, а на острые периоды — препарат «по необходимости», строго по инструкции.