«Привет…» «Слушай…» «Спокойной ночи».

Его голос — бархатистый, глубокий — резал по памяти. Я закрывала глаза и подставляла лицо звуку, как тёплому свету, потому что внутри было темно.

Палец замирал над зелёной трубкой. «Если он занят… если не захочет слушать… если уже не один… если…» — я клала телефон экраном вниз и считала до ста. Потом переворачивала — не появилось ли чудо: «Евгений печатает».

Чуда не было.

4:57 — проснулась ни свет ни заря. Разбудил сон: неприятный, вязкий, тревожный. Я вынырнула в зарождающийся день рывком, с колотящимся сердцем, как будто бежала во сне и так и не добежала.

Тишина квартиры расползалась липкой плёнкой, и казалось, что воздух тяжелее воды. Я лежала и слушала, как у соседа сверху что‑то щёлкнуло, как в батарее перекатывается и булькает, как вдалеке завёлся автомобиль. Тело было налито свинцом: поднять руку — отдельная задача, сесть — ещё один уровень сложности.

В последнее время совсем нет желания двигаться. Хочу просто лежать и слушать тишину. Я стала часто отменять встречи и договорённости с друзьями, реже ездить к родителям: «завал на учёбе», «перенесём на завтра?», «прости, не успеваю». И чем чаще я это говорила, тем легче становилось на минуту — и тем тяжелее потом.

Днём — всё по расписанию. Лекции, конспекты, списки дел, которые я честно составляла и честно забивала на них. Я опаздывала на учёбу, и Витя ловил меня где‑то между корпусами и парковкой — не всегда у «курилки». Появлялся, как всегда, с двумя стаканами и коротким:

— Привет, Малибу.

— Привет, Булка.

Протягивал кофе, кивал в сторону входа — «пошли» — и этим возвращал мне устойчивость: вот, держи, горячее, настоящее. Дойдём.

Вечером пришло сообщение от Любы:

«Привет. Мы давно не виделись.

Чем занимаешься? Зайду?»

Люба не учится, она работает — то в торговле, то в офисе, то у неё «свободный график». Ищет себя и живёт легко: понравилось — разонравилось, дальше. Ищет, где пожирнее доход и минимум напряга.

Я посмотрела на часы. Семь вечера. Солнце окрашивало небо в розовые оттенки.

«Приходи», — написала я.

Она ворвалась ураганом, как обычно, принеся с собой аромат её любимого парфюма — цветы, сладкие фрукты, что‑то навязчиво‑праздничное. Плащ, каблуки, в пальцах — бутылка полусладкого. Поставила её на стол, оглядела кухню.

— Тут всё как раньше, — осмотрела кухню и кивнула на холодильник с моими заметками. — Только ты другая.

— Какая? — спросила я, доставая бокалы.

— Тише, — Люба пожала плечами. — И как будто тоньше. Не худее, а… тоньше.

Я выставила на стол закуску из того, что нашла. Мы налили. Вино пахло терпко и солнечно.

— Как работа? Альберт? — спросила я.

— Как всегда: громко ссоримся, бурно миримся. Любовь любит стабильность, — она усмехнулась. — А у тебя как?

Я крутанула бокал в пальцах. Вино оставило на стекле прозрачные дорожки.

— Мы с Женей расстались, — сказала я. Впервые вслух.

Люба подняла брови. Ни удивления, ни трагедии — интерес, как будто я сообщила о погоде.

— Ну, бывает, — произнесла она своим лёгким тоном. — Он красавчик, конечно, но слишком уж серьёзный. Ты рядом с ним будто на экзамене была всё время. Дышать же надо. Смена декораций иногда полезна.

— Это не декорации, — сказала я. Слова прозвучали резче, чем хотелось бы.

— Прости. Расскажешь, что произошло?

Я рассказала. Не утаив ничего — ни о беременности, ни о том, что я до сих пор где‑то внутри надеюсь: он вернётся. Люба слушала внимательно, подперев подбородок рукой, и её ногти — длинные, хищные — иногда постукивали по стеклу.

— Да, Лена. Это грустно, — наконец сказала она и чуть придвинула бокал, как бы предлагая «чокнуться» с моей бедой. — Я не чёрствая, не злая не подумай. Просто, Лён, ты всегда всё делаешь «правильно», а жизнь любит тех, кто умеет вовремя свалить, не оглядываясь. Для себя я поняла, что мужики — ресурсы, работа — ресурс, и ты — тоже ресурс. Береги его. Не раздавай. И, пожалуйста, не убивайся ты так. Не пиши ему — это дорога в никуда.

Она наклонилась вперёд, и в голосе впервые прорезалась жёсткость — не напускная, настоящая.

— Дай телефон.

— Зачем? — я инстинктивно сжала ладони на телефоне.

— Я удалю его контакт. Сейчас. Чтобы ты не сорвалась ночью. Ты не сможешь — я смогу. Это пять секунд.

Внутри всё взвилось, как кошка от резкого звука. Я вдруг ясно поняла: если я отдам телефон, я отдам не контакт. Я отдам последнюю нитку, за которую держусь. Пусть глупую, пусть болезненную — но последнюю и мою.

— Нет, — сказала я. Слишком быстро, слишком резко. И убрала аппарат со стола.

Люба посмотрела на меня пристально. Потом откинулась на спинку стула и вдруг улыбнулась мягче:

— Я плохо поддерживаю, да? Могу по‑другому: хочешь, скажу, что он козёл и дурак? И что ты прекрасна?

— Не надо, — я улыбнулась краешком губ. — Давай просто посидим.

Мы сидели. Люба рассказывала офисные истории и анекдоты — как начальник подкатывает к ней, как они разыграли коллегу. Я смеялась с задержкой, будто до меня доходило позже, чем надо.

Я смотрела на неё и думала о том, что в школе не замечала в ней этой ровной расчётливости. Или замечала — и не хотела видеть? Когда она тайком крутила роман с моим парнем, она правда была полна романтики? Или всё‑таки так же спокойно прокручивала всё за моей спиной? Мы не общались несколько лет, и за это время Любка изменилась. Сильно. Тогда у неё дома, когда мы записывали совместное видео, перед нами была капризная девочка. Сейчас напротив меня сидела опытная и циничная девица. Когда она настоящая? Сколько у неё масок?

На прощание она повторила своё, уже тише:

— Серьёзно, не вздумай писать ему. Не входи дважды в одну реку. И, задержавшись в проёме: — Если надо отвлечься — звони. Я всегда за «посиделки» с тобой за бокальчиком. Ты единственная, с кем я могу поболтать о девичьем. Но только без соплей.

— Только так, — сказала я подпирая стену плечом.

Мы обнялись неловко и распрощались.

Когда дверь за ней закрылась, я налила себе полный бокал недопитого вина и выпила залпом. В ванной включила воду на максимум и уронила лоб на холодную плитку. Плакать было проще, когда шум перекрывает звуки. Вино и горячий душ сделали своё дело — я захмелела.

После майских праздников универ проснулся резко и растерялся: ещё кругом развешены флаги и патриотические плакаты, а в расписании уже консультации, зачёты. Нагрузка увеличилась сразу: в конце месяца начало сессии.

«Первое утро без него» — я поняла не по календарю — по рукам. Пальцы сами искали тёплый картонный стакан и не находили, организм требовал кофеина и его «Привет Булка». На стоянке стало свободнее, Витин бульдозер не занимал полтора парковочных места. Где‑то кофейный аппарат шипел кому‑то другому утренним кофе. И вроде бы это были не первые его сборы, но в этот раз без него стало слишком пусто.

«Нет Вити — нет кофе», — сказала себе и удивилась, как громко внутри отдалось. Куликов уехал сразу после майских: «Буду на связи», — написал он. «Береги себя», — ответила я.

Слух появился из ниоткуда — словно сквозняк в закрытой комнате.

— Привет, — перехватила меня Оля Крутова на парковке. — Лен, слушай… это правда, что вы с Куликовым расстались? Говорят, что Витя тебя бросил.

Удивлённо взглянула на Крутову.

— Жаль… вы такая красивая пара. — А ещё… — она замялась, отводя взгляд, будто выбирала между любопытством и совестью — и выбрала первое.— Ну… говорят, что ты… как‑то решила вопрос с беременностью, и из‑за этого всё и… ну… закончилось.

Я даже не сразу поняла смысл слов — как будто фразу сказали на другом языке. Стояла и глупо таращилась на неё.

— Что за бред? Оля, откуда ты взяла это?

— Оля! Не неси чушь! — Ладыгина подошла к нам, отделившись от девочек.