«Пусть он будет рядом всегда. Пусть это никогда не закончится».

Она даже не ожидала оргазма. Но под его руками, под его размеренными, уверенными движениями всё вдруг снова натянулось. Аня застонала, цепенея от нового ощущения — боль смешалась с чем‑то сладким, горячим, незнакомым — и сорвалась в белый свет.

Когда он сам выдохнул, содрогнулся и зарылся лицом в подушку рядом с её головой, Аня ощутила странную лёгкость.

Это случилось.

Он стал первым. Значит, и единственным. Так оно и должно было быть.

Витя полежал некоторое время, отдышался, потом поднялся, закурил у окна. Стоял в полумраке номера, обнажённый, красивый, как грех, с усталым, задумчивым лицом. В нём не осталось ни следа лёгкости, с которой он вёл себя в клубе.

Аня смотрела на его спину и чувствовала — он злится.

«А то я, я улыбаюсь будто Мона Лиза…»

Анна несколько дней крепилась и не подходила к окну. При встрече Виктор здоровался кивком, мог махнуть ей, как старой знакомой. Это даже льстило: окружающие думали, что они дружны. Но для неё эти крохи были как скудный паёк для голодающего.

Аня тосковала. Ей невыносимо не хватало его.

Она не выдержала и недели. Всё вернулось к знакомой схеме.Окно. Стоянка. Малинина и Витя внизу.

Он снова подавал Малибу кофе, обнимал, клал руку ей на плечо, смеялся над её шутками.

Аня ничего не могла поделать со своей любовью. Всё равно стояла на своём посту, у окна, ощущая, как внутри всё скручивается в тугой ком.

В универе объявился новенький старшекурсник — эффектный, с деньгами, с «фамилией». Девчонки оживились, даже те, кто до этого тайком вздыхал по Вите.

Пошли слухи, что новенький интересуется Малибу.Ради такого Аня даже удосужилась на него посмотреть. Парень показался ей смазливым, слишком прилизанным и скучным.

«По сравнению с Витей — картинка из глянца без содержимого», — решила она.

Ира, как всегда, была в курсе всего.

— Есть шанс, что Малибу переключится, — прищурилась она. — Тебе это на руку.

Она таскала к их окну истории и сплетни о Малининой и Вите, снова раздувая угли и оживляя надежду.

В тот же день Аня увидела, как после тренировки Малибу куда‑то собирается. Аня проследила — и увидела, как соперница уходит, держась за руку с каким‑то незнакомым мужчиной. Не Витя. Не новенький.

«Что за цирк? Они оба изменяют? Может, Витя из мести гуляет? Или у них там свободные отношения?» — мысли вились, как змеи.

Аня написала Вите, напомнив о себе. Ответ он прислал не сразу — короткий, вежливый, почти официальный.

Перекинулись дежурными фразами — и всё.

А следующий день окончательно подкосил и без того расшатанное терпение Ани.

В коридорах обсуждали, что Витя приревновал Малинину к новенькому и чуть не подрался с ним.

Аня кипела.

«Почему какая‑то девка устраивает спарринги и ставит под удар моего любимого?! Что в ней такого, что ради неё трое мужиков готовы вцепиться друг другу в глотки?!»

Никакой объективности внутри уже не было. Всё свелось к одному: Малинина — причина всех бед.

Именно в те дни Аня перестала сдерживаться.

На тренировке тренер, как обычно, жужжал про «Малинина нам нужна», «В финал с Малининой». Витя внезапно показался у двери спортзала и смотрел только на Малинину, не замечая Аню. В голове что‑то щёлкнуло.

Малибу стояла у сетки, что‑то обсуждала с девчонками из старших. Казалась расслабленной. Совершенно не похожей на «разлучницу» из Аниных фантасмагорий: потная, с грязными разводами на щеке и мокрой футболке.

Кровь яростно стучала в висках.

«Почему все на её стороне? Тренер, Витя, эти курицы из команды, даже Ира со своими ядовитыми подсказками — и та оправдывала её:«Она не монстр». Никто не видит, какая она на самом деле!»

Руки сами сжались в кулаки.

И в какой‑то момент она влетела в её зону и толкнула Лену.

Не «случайно, мимоходом». А по‑настоящему. Жёстко, с силой, со всей своей накопленной злостью.

Лена отлетела под сетку, криво приземлилась, вскрикнула и замерла, лёжа на боку.

Тренер рванул к ним, заорал. Девчонки застыли, не дышали.

Все с замиранием наблюдали за Малининой и тренером, склонившимся над ней. Витя вошёл, сел на корточки рядом с Малибу, с тревогой глядя на неё.

На Аню никто не обращал внимания. Она осталась стоять в центре площадки, захлёбываясь от адреналина, и вдруг ясно поняла: пути назад нет.

Позже тренер вызвал её отдельно.

— Ты знаешь, что Малинина могла стать ведущим игроком национальной сборной? — его голос был ледяным. — Знаешь, почему она не там?

Аня молчала. Она не собиралась сочувствовать «этой».

— У неё серьёзная травма. И из‑за твоего «толчка» она может вообще слечь. Понимаешь, что ты делаешь? — он прищурился, прожигая её взглядом. — Если ещё раз подставишь команду — вылетишь не только из состава. Поняла?

На миг в животе что‑то холодно сжалось. Потом она сжала зубы: нет, она всё равно заслужила.

Аня вышла из кабинета, стиснув зубы.

Страха не было. Была ярость. На тренера, на Лену, на Витю, на весь мир.

«Почему все встают на её сторону? Почему никто не видит, какая она?»

Чувства вины не было. Ни крупицы.

Телефон дрогнул.

— Витя, всё не так, как ты думаешь! Это случайно вышло! — заговорила Аня, едва ответила на вызов.

Молчание. Несколько тяжёлых вдохов.

— Выходи. Жду у подъезда, — коротко ответил он.

Она слетела по лестнице, в тапочках, даже не застегнув куртку. Мать что‑то крикнула ей вслед, но слова утонули в гуле в ушах.

Он стоял у машины. Лицо — каменное.

— На твою ложь я глаза закрыл, — сказал спокойно, вместо приветствия. — Но сегодня… Ты перешла все границы. Это днище, Аня.

— Витя, это правда случайность! Она сама… Я просто…

Она вцепилась в его футболку, как в последний шанс.

— Я похож на идиота? — его голос разрезал воздух.

— Нет! — сорвалось у неё.

— А вот я думаю, похож, — отрезал он. — Раз позволил всему зайти так далеко.

Он был зол. И не только на неё.

Он злился и на себя — за то, что не удержался тогда в клубе, не остановился в гостинице. За то, что полез туда, где и так всё натянуто до предела.

Она прижалась к нему, шептала оправдания, сбиваясь, повторяясь, путая слова.

Но его руки уже разжимали её хватку.

— Найди себе нормального парня, Аня. Всё. Финиш, — сказал он, усаживаясь в машину.

Дверь хлопнула. Машина уехала.

Она стояла одна во дворе, в домашних тапочках, с голыми лодыжками на ветру.

Потом начала звонить. Писать. Умолять.

В ответ молчание.

А потом пришло одно короткое сообщение:

«Аня, я всё сказал. Прекрати. Не унижайся».

У Жени выдалось два выходных подряд, и он встретил меня после учёбы. Мы поехали гулять в центр. Смеркалось рано, но весь город уже украшен к Новому году — хотя только ноябрь. По площади раскинулся миниатюрный средневековый городок, везде огоньки, световые скульптуры, лёгкий мороз, падает снежок. Романтика в чистом виде.

Мы шли, обнимаясь, останавливались у фигур, пили глинтвейн из бумажных стаканчиков, держались за руки и целовались. Я решила завтра не идти на пары и провести день с Женей. Написала Ире, что выпадаю «на больничный» и ни для кого не существую. Отправила ей кружочек: я и Женя на фоне огней.

Полузевс внёс меня на руках в квартиру. Мы, спотыкаясь о вещи в прихожей, целовались, смеялись, покусывали друг друга и лизались, как два кота. Женя пытался стянуть с меня сапоги прямо на кровати — ноги не вылезали, он смешно тряс меня, дёргая за обувь.

Потом отогревались в ванной, болтая в горячей воде, пока пальцы не сморщились. Женя звал меня Ундиной, вылавливал мои выскользнувшие из заколки локоны, липнущие к шее и спине, и неторопливо перебирал их.

Ужин у нас был из того, что бог послал. Бог послал варёную картошку и сосиски. Всё. Женя уверял, что это его любимый ночной перекус, деловито вылавливал сосиски из миски и сдирал плёнку зубами. Мы макали их в горчицу, кормили друг друга, плакали и сморкались от остроты. И это тоже было весело и романтично.