— Если плохо — выйдите, — шептала медсестра без укора.

Я чем‑то выдала своё состояние.

Сделала два шага назад. Спинка стула холодила. Вода — один глоток, второй. «Пройдёт. Просто жарко», — повторяла как заклинание. Пик… пик… пик… постепенно становился не таким раздражающим. Свет тускнел до терпимого. Возвращалась к линии. Стояла у стены. Ребёнок дышал под маской, рука маленькая, почти прозрачная, с полоской пластыря. Я — как будто снова я, но не до конца.

Операция была короткой — аденотомия. Голоса были ровные, сухие распоряжения. Когда каталку выкатывали, ноги всё ещё были ватные, но держали. В коридоре встретила Иру, она смотрела на меня поверх маски: — Ты бледная. Как ты? — Нормально. Жара. Не покушала. Пройдёт, — отвечала и не узнавала свой голос: он был слишком тихим и слабым. — Вдох и выдох, Лена. Подыши. Нормально?

Заполняла дневник: рука выводила буквы ровно, но как будто чужая. Слова были правильные, но не про то. Вечером в душе смывала запах больницы, а тонкий писк «пик… пик…» засел в памяти: звенел под черепом, как комар. Закрывала веки — вспыхивали белая лампа и детская кисть с красным огоньком.

Ночь показалась короче, чем обычно. Проснулась. Мир вокруг был прежний. Руки — мои.

Пыталась понять, что произошло. Пришла к выводу, что дело в нервах: аборт и расставание с Женей сделали своё дело. Как он живёт? Как ему без меня?

Иногда мне казалось, что я не могу дышать без него. Я не была уверена: был он или не был — может, всё было вымыслом. Теперь не осталось ничего, что напоминало бы о нём. Может, я его выдумала? Я всё‑таки сошла с ума и придумала себе его?

Так было проще, чем признать: человек, которого я любила, выбрал верить не мне.

Утром, увидела в расписании «операционная». Разволновалась. Ладони стали влажными сразу — будто я уже стояла под светом. В животе всё сжалось в камень. На лестнице проскочила мысль: «Спрятаться в перевязочной. Поменяться постом. Любое дело — только не туда». Стыдно за эту трусость, но страх был сильнее.

— Сегодня в операционной будем вместе, — буднично сказала старшая. — Если закружится голова — выйдешь.

Кивнула, зашла. Свет вспыхнул тем же белым. Запах антисептика ударил в нос, тонкий писк разрезал воздух. И снова надвигалось это непонятное состояние: будто вокруг аквариум, и я — по ту сторону стекла. Звуки были ватными, время расползлось, пальцы как кукольные — не мои; голова пустая и чужая. «Опять. Сейчас упаду. Сейчас…»

Для меня мороженое — один из способов почувствовать лето. В детстве я часто болела горлом, и холодное было под запретом: мороженое давали дозировано и только летом.

Взяла любимый сорбет, села на лавку у сквера, зачерпнула ложкой, положила в рот. Холод есть, сладости нет. Как лёд без вкуса — точнее, едва уловимый, невыраженный. Вторая ложка — то же самое. Посмотрела на упаковку: всё как обычно, моё любимое. Третья — и вдруг поняла, что это почти не отличимо от снега. Подошла к урне и выбросила почти целый стаканчик. Ничего не испытывая: ни жалости, ни удивления. Просто пусто. Я надеялась, что странности отступили, но это было что‑то новое.

Вечером договорились о встрече с ребятами в кафе. Мило беседовали, обсуждали новости. Наиль, комментируя нашу практику, подтрунивая, сказал: — Младший медицинский персонал — главные люди в отделении.

Ира, фыркнув, бросила что‑то про высокомерных мажорчиков. Всем было смешно, включая Наиля, а я на долю секунды затормозила, как будто звук шёл с задержкой, и механически подняла уголки губ. Они уже болтали дальше, а я отметила свой «сбой»: улыбка есть, смеха нет. Вроде никто не заметил.

На выходных я поехала к родителям — меня невыносимо тянуло к дому. Кажется, только рядом с близкими я обретаю опору.

Мама заметила неладное ещё на пороге: поцеловала и посмотрела пристально. — Ты устала. И глаза… пустые. — Да, мам. Практика в детской больнице — экзамен на сострадание.

Днём папа работал в кабинете, а я помогала маме с яблоками для варенья. Опустила руки в таз с водой — пальцы холодит, а внутрь холод не добирается. Ощущения странные, но мозг устал от странностей и, по‑моему, уже адаптировался. Или это новая грань моего «стазиса»?

Вечером, когда дела остались позади, мы сидели на кухне, освещённой жёлтой лампой. Мама заварила чай и разлила по кружкам. — Давай‑ка поговорим, доча. Что с тобой? — тихо.

Слова цеплялись, не выходили. Я долго собиралась. Мама не торопила — молчала. Кому, если не ей? И я вывалила как есть:

— Мам, иногда меня как будто нет. Как будто живу в стеклянной сфере. Или нет… словно фильм смотрю. Еда — никакая, почти безвкусная. Торможу и не сразу понимаю некоторые шутки: недавно кто‑то пошутил, все хохочут, а до меня позже доходит. Эмоции притуплены или исчезают. И… иногда в больнице звуки глохли, как с ватой в ушах. Это пугает. Думаю: сейчас упаду или… сойду с ума. А потом отпустило. Я списывала на усталость, жару. Но это другое. Практика закончилась, стресса нет, а всё без изменений. Эти странности почему‑то возвращаются.

Мама помолчала секунду, потом накрыла мою руку ладонью. Тепло — простое, как детское одеяло. — Мы пойдём к врачу, — сказала она и погладила ладонь. — Не завтра, так послезавтра. Начнём с кого‑то, кто спокойно поговорит. Если захочешь — вместе пойдём. — Я не знаю, к кому. — Узнаем, — кивнула она, заглядывая в глаза. — Главное — не одна. — Я снова создаю всем проблемы. — О чём ты, ребёнок! Не говори так. Ты же наша дочечка.

Мама обняла и вернула немного тепла. Я бы хотела поплакать.

На обратном пути я решила заехать в торговый центр за продуктами. У входа, на парковке, была кофейня. Я замерла у киоска: вокруг должен витать запах кофе и выпечки, а для меня — это просто незначительный аромат.

На самокате мальчишка лет семи почти врезался в меня — отскочил, извинился, поехал дальше. Я стояла и не сразу поняла, что всё это снова «как на экране». Села на лавку. Секунды тянулись, ладони чуть дрожали.

— Привет, Лена, — рядом опустилась Эмилия. Откуда взялась — не заметила. — С тобой всё в порядке? — Не совсем… — Что‑то случилось? Ты выглядишь растерянной. — Да… случилось. Не понимаю, что происходит. Словно смотрю кино, — сказала и удивилась, как просто это получилось.

Она не отвела глаз. Сделала вдох, как перед прыжком. — Давай отойдём в уединённое место и поговорим. Я расскажу тебе кое‑что.

Рядом на парковке стояла машина Наиля. Мы сели сзади. Наиль — на переднем сиденье, серьёзный, с напряжением во взгляде. — Только не пугайся и не думай, что я пытаюсь тебя «диагностировать», — Мила показала пальцами кавычки. — Просто послушай. Дело в том… По маминой линии мне передалась особенность. Наследственная, сезонная. Осенью и весной накатывает тревога, пустота, иногда — как будто не в своём теле.

Я начала понимать, о чём она говорит. Удивление понемногу оттеснило оцепенение. — С этим работают врачи: режим, таблетки, иногда разговоры. У меня началось в школе. Я много лет держу это под контролем. — Почему ты мне это говоришь? — спросила я, не понимая, какое это имеет отношение ко мне.

— Потому что сейчас у тебя те же глаза, что были у меня, — ответила она. — Наиль тебя увидел и обратил внимание. И я решила, что тебе нужна помощь. Возможно, я не должна была вмешиваться, но ты выглядела потерянной. Я знаю, каково это — остаться одной с такими ощущениями. Поэтому и подошла.

Это не страшно, если не тащить всё в одиночку. И ещё… — она отвела взгляд. — Это сейчас уже не важно, но я скажу. По этой причине я рассталась с Женей. Мы были старшеклассниками, начали встречаться — и спустя время у меня случилось первое обострение. Когда всё стало понятно, я сказала, что нам нужно расстаться, не объясняясь. Он сделал свои выводы: решил, что он для меня «слишком прост».

Напоминание о нём сжало пустоту на месте сердца. А Эмилия продолжала: — Пойми, папа — серьёзный человек. Вряд ли ему это как‑то навредило бы, но так спокойнее для всех. А вот Наилю может навредить. Я не хотела, чтобы сплетни про мои «странности» давали людям лишний повод для разговоров. Мамины «особенности» и так только ленивый не обсуждал.