— Диктуй, — сдалась я.

— Позволь. — Он аккуратно взял мой телефон, набрал свой номер, прозвонил, вложил аппарат в мою ладонь. — До встречи. В части телефоны отключаем. Напишу или наберу. Пока, богиня-лиса.

Он вышел на остановке и стоял в центре — как скала среди людского потока. Руки в карманах, прямой, уверенный взгляд. Улыбался мне. Автобус тронулся. А мне стало грустно и волнительно — вдруг не позвонит? Я уставилась в экран на неотвеченный вызов, как будто набор цифр — ниточка, питающая бабочку в груди.

«Интересно, крылья у неё — как его ресницы? Что я несу!»

Я поплыла. Мне девятнадцать. Я не ромашка. Я кактус. И я зацвела.

Дорогой читатель! Спасибо, что вы открыли эту историю.

Я шла к этой книге не один год — носила её в себе, возвращалась к ней снова и снова, переписывала, сомневалась, откладывала и снова начинала. И вот я решилась на первый шаг: впервые публикую свою книгу и вообще впервые делюсь текстом с читателями. Она может быть неровной и не всегда «по правилам», но написана от сердца — о том, что бывает важным, сложным и очень живым.

Я была студенткой медицинского института. Училась тяжело, упорно и без особого энтузиазма. Потому что это был мед.

В медицину меня определили родные ещё задолго до ЕГЭ. Со стороны мамы все были медики: бабушка, дядя, мама, двоюродный брат. Один только отец выбивался из коллектива — «торгаш и спекулянт», как снисходительно говорила мамина родня. По факту он просто крепко стоял на ногах и позволял маме не работать, а заниматься нами и домом.

Я училась на педиатрии платно — на бюджет не добрала баллов. В школе, насмотревшись модных сериалов про врачей, мечтала «спасать и лечить». Никто не спешил развеивать мои фантазии. Только двоюродный брат, уже студент меда, честно говорил, что учёба в меде — ад. Его слова вспомнились очень быстро: в кино не показывали, что уже к первой сессии ты забываешь, что такое нормальный сон.

...Автобус выдохся у конечной, я выскочила из душного салона и помчалась на первую пару. Издалека заметила у стены небольшую стайку девчонок с сигаретами. Ладыгина помахала мне рукой, и я свернула к ним.

— Привет, Малибу! Есть сигареты? — кинулась ко мне Алёна.

— Алён, у меня электронка.

— Блин, я без денег до конца недели. Готова к зачёту по биохимии? Я все выходные у станка, нихрена не читала. Дай затянусь? — выпалила она на одном дыхании.

— На, Алёнка, задолбала клянчить. У какого ещё станка?

— Я в городскую больницу пошла работать. Мать меня лишила довольствия. Устроилась в приёмник, первую смену отдежурила. Это, я тебе скажу, Малибу, полная ж… Кстати! Ты видела тачку на парковке?

— Шикарная! — встряла Ольга Крутова.

Оля была нашей одногруппницей: добрая, немного наивная, хрупкая блондинка, с вечным сериалом «я и мой Димка: поссорились/помирились».

Алёна Ладыгина — рыжая, конопатая, языкастая и чрезмерно любопытная. Весёлая, но её всё время приходилось чуть притормаживать, чтобы не унесло за рамки.

— Не, Оль, я с остановки к вам — не видела. А что там? — спросила я.

— Ой, Ленок, там на крутой машинке такой мальчик приехал! — Оля томно закатила глаза. — Мой Димка красавчик, но этот — прям отвал башки. Если бы не Димасик, я бы такого попробовала подцепить.

— Ой, Оля! — подключилась фармацевтка с пирсингом и тоннелями. — Такие парни на таких, как мы, не смотрят. Они катаются с девочками типа Эмилии.

Эмилия Вельчанская была нашей внутренней знаменитостью. Красивая и какая‑то нереальная четвёрокурсница с лицом Моники Беллуччи. Походка — будто она не спускалась по лестнице, а плыла. Я ни разу не видела её громко смеющейся, жующей вместе со всеми в столовой или толкнувшей кого‑то в шутку. Она появлялась в холле, растворялась в недрах института, потом так же вдруг возникала на крыльце — и её забирал огромный автомобиль с личным водителем. У неё не было друзей, только шлейф из мужских взглядов и женских шепотков.

— Всякое бывает, может, это новенький, — сказала я. — Пошли, пара скоро.

— А где Куликов, Малибу? — Алёна вцепилась в мой локоть и продолжала тянуть из моей электронной сигареты.

— На соревнованиях, Алён.

— Что‑то его там задержали, все медали решил собрать? Кстати, завтра волонтёрить идёшь?

— Нет, у меня пересдача по гисте. Не в этот раз, — я мысленно сморщилась от мысли о своём хвосте по ненавистному предмету.

— О, гиста… Я сдала, слава летающему пельменю!

Мы дошли до главного входа — и тут, с лёгким благоговением, замерли.

На служебной парковке сиял автомобиль неведомой марки. В тачках я не разбиралась, но даже мне было ясно: стоит как моя квартира, а то и дороже. Владелец отсутствовал, мы полюбовались гладким боком и блестящими дисками — и всё, пора было на пары.

Когда проходили турникеты — решётки нашего серпентария, — навстречу вышел эффектный брюнет: модельная внешность, деловой костюм. От него тянулся шлейф аромата: дорого и тонко. Рядом шла Эмилия.

Он скользнул по нам ничего не выражающим взглядом, на долю секунды задержался на мне, потом посмотрел на стенд у входа, терпеливо подождал, пока наша хихикающая стайка освободит проход, и ушёл.

— Я же говорила, такие только с Эмилией и тусуются, — шепнула девица с тоннелями.

— Малибу! — раздался у меня за спиной знакомый голос моего дружка — Витьки Куликова. — Это не ты обронила?

Предполагая, что Куликов, как обычно, решил меня разыграть, я, не оборачиваясь, ответила:

— Я могла только сердечко своё обронить, Витенька. Тут с утра такие экземпляры ходят — сплошь генофонд! Но оно давно принадлежит тебе, любовь моя.

Обернувшись, чтобы по привычке обнять друга, я наткнулась взглядом на того самого брюнета у дверей. Он смотрел на меня холодным, нечитаемым взглядом. А вот и Витька — протягивал мне мой проездной. Упс.

— Ой, девочки, а я осрамилась! — я обняла его за шею и смачно чмокнула в губы. Компания заржала, Витька подхватил меня за талию, чмокнул в лоб и, не выпуская, потащил в аудиторию.

— Ты вернулся, Вить! Как успехи? Ты чемпион?

— Увы, Малибушечка. Но ты же меня и таким любишь. Скучала?

Краем глаза я поймала: брюнет бросил на нас быстрый взгляд. У Витьки на секунду дёрнулась щека.

— Тоже нашёлся… генофонд, — пробормотал он себе под нос.

Первой парой у нас была БЖД — безопасность жизнедеятельности. Мы с Витькой сели рядом с Ирой Трофимовой — старостой, отличницей и просто классной девчонкой.

— Привет, Лен, — Ира уже сидела на месте. — Как выходные?

— Как обычно, в рабстве, — я закатила глаза. — А ты к Матвею ездила?

— Нет, у сестры была, помогала им обои клеить. А Матвей в командировке до конца октября. Так что ещё две недели тоски.

Ира была знойной красавицей: тонкая талия, щедрые формы, миндалевидные глаза и смуглая кожа — спасибо хакасскому папе. Она была иногородней, жила в общаге и героически тащила бюджет.

Пока препод вещал, Ира добросовестно конспектировала, а Витя чёрной ручкой рисовал узор на моей левой руке. Иногда я разрешала ему так развлекаться: получалось красиво, почти как татуировка. Сегодня он выводил парный рисунок на наших руках; если сложить вместе — выходила бабочка.

Мы жили за городом — это была моя главная боль. Друзей тут не было, идти было некуда. Оставалось учить конспекты, читать книги и играть на гитаре. Ну и домашняя повинность: мама в саду — я в окопах.

Играть на гитаре меня научил отец. Он сам освоил семиструнку в юности, и все наши семейные посиделки проходили с песнями. В школе у меня приключилась влюблённость и, чтобы со вкусом тосковать по безответной любви, попросила папу меня научить. Он сразу предупредил, что будет больно и сложно, но я упрямо дожала — теперь иногда играли дуэтом.

Оказалось, волдыри на пальцах — неплохое средство от любовных страданий.