Витя подарил мне маленький плеер в виде забавного бочонка с наушниками: — Это тебе «на всякий случай», чтобы всегда под рукой было аудио. Даже когда разряжен телефон.

Наш ритуал с кофе стал обязательным: Витя встречал меня до пары с двумя стаканами, и мы пили кофе в стороне от всех, держась мизинцами. Кому-то это казалось милым, но для меня стало потребностью. Всё шло как обычно: мы учились, я была социально активной, но когда оставались только вдвоём, могли просто молчать.

На одной из пар Синицын остановился на моих выводах: — Формулировки эмоционально окрашены. Уточните определение автономии и перефразируйте.

«Эмоционально окрашены?» Я бы даже посмеялась, но смогла лишь криво усмехнуться уголками губ. Переписала текст так, как он хотел. А потом я заметила, что другой студентке с похожими тезисами он сказал мягче: «Подумайте над формулировкой». Я вдохнула глубже и, как учил Герман, попыталась почувствовать пол под ногами.

Однажды, проходя с Ирой по холлу, я заметила в отражении, как несколько девушек-старшекурсниц провожают меня любопытными взглядами. Ира в этот момент задержалась у объявления, и стало ясно, что смотрят именно на меня. Я занервничала, ища причины их интереса, а потом решила, что это отголоски прошлой сплетни. Оказалось, нет.

Декабрь никак не наступал. Дожди вперемешку со снегом давили свинцом неба. Идеальная погода для депрессивного настроения. Началась зимняя сессия, и вместе с ней приближались даты, которые невозможно стереть из памяти: Новый год с Женей, а потом тот день, когда я осталась одна, обездвиженная, и поняла о несовместимости наших миров; миг тихого счастья от мысли о «частичке нас» — и аборт.

Мы с Германом заранее расставили опоры на этот период: больше тепла и простых дел; меньше переработок; аудио по расписанию.

На биоэтике выложили ведомость. Напротив моей фамилии — обидное «хор/удовл.». Комментарий: «Содержание — хорошо. Этическая аргументация — требуются более аккуратные формулировки (см. методические рекомендации)».

Я пролистала список: у двоих ребят с похожими выводами — «хор/хор». В груди тихо тренькнуло, словно мелкий камешек стукнул о тонкое стекло. Это не было катастрофой, но меня зацепило.

Калининград встречал меня серым, рваным небом и влажным воздухом с солью. Тут зима не торопилась. Впрочем, как всегда.

Я ехала к бабушке на побережье. Её дом сохранил свою немецкую душу: высокие окна, тёмные рамы, плотные шторы с кисточками. Сосны вокруг шумели, покачивая ветвями. Замерла у калитки, подняла голову к вершинам и слушала ветер, запутавшийся в кронах.

— Леночка? — В одном моём имени, произнесённом бабушкой, я услышала вопросы, беспокойство, озадаченность моим неожиданным появлением. — Заходи, девочка, — сказала бабушка и обняла крепко, без сюсюканий. — Я как раз заварила чай. Сначала выдохни с дороги, потом расскажешь что произошло.

Я была благодарна ей за то, что она не стала сразу задавать вопросов. Хотя бы пока.

На кухне пахло травами и печёными яблоками.

В гостиной Виталик разбирал пыльную коробку с какими‑то книгами. Когда я вошла, он удивился и замер, вглядываясь мне в лицо. С последней встречи он смотрел на мир чуть внимательнее и словно расправил плечи. После разговора с отцом он смог наладить с ним пусть пока ещё непрочные, но отношения.

— Шляпка? Как ты тут очутилась? Ты надолго? — спросил он, откладывая какой‑то фолиант по анатомии.

— Насколько получится, — ответила я.

— Супер! Сессия у меня начнётся через неделю, — он улыбнулся во весь рот и обнял меня до хруста. — А я освоил дыхательные практики. Будем учиться и дышать на двоих.

Смешной и любимый Виталька.

Пока пили чай, я написала маме и отцу.

Через минуту зазвонил бабушкин телефон. Мамин голос сорвался на шёпот:

— Мама, дай трубку Лене. Она не отвечает на звонки…

Бабушка посмотрела в окно и ответила голосом, не терпящим возражений:

— Девочке нужен покой. Она у меня. Всё под контролем, дочка. Поест, поспит, посмотрит на море — и позвонит сама. Не тревожь её пока, Галя.

Потом дозвонился папа — коротко поговорил с тёщей:

— Лена в порядке? Денег хватает? Что она решила с учёбой?

— Сергей, не беспокойся. С Леной всё в порядке, — отрезала бабушка. — Деньги переведи дочери. С учёбой разберёмся, когда она отдохнёт. Мы не в лесу живём.

Она отключила звонок и положила ладонь мне на плечо:

— Так. Ты никому ничего не должна сегодня. Сначала — отдохнёшь. Потом — будем решать все вопросы.

Бабушка была как всегда в роли ледокола: выбрала курс — и потащила за собой льдины тревог, не давая им прижаться ко мне.

Пенсия не превратила её в «бабушку‑огородницу». Наполненная жизнью, активная, она легко осваивала всё новое и спокойно принимала даже внезапное нашествие сумасбродных внучек.

Я была усажена за стол, и передо мной возникла кружка ароматного чая с моим любимым вареньем из айвы. Бабушка варила его сама. Золотые кусочки ароматного плода таяли во рту и погружали меня в детство, рассеивая туман. Никто не задавал лишних вопросов, и мы в тишине пили чай. Словно я живу тут давно, а не свалилась, как снег на голову.

Бабушка поковыряла пальцем землю в цветочном горшке и, как бы между прочим, поинтересовалась:

— Алёнушка, как думаешь, на Новый год гуся лучше запечём или пирогов наделаем?

— Я голосую за гуся, — сказал Виталик. Братец‑мясоед никогда не променяет гусиную ножку на что‑то другое.

— Поддерживаю, — сказала я. — Я не уверена, что останусь здесь, но считаю нужным создать ощущение стабильности.

— Вот и прекрасно. Тогда — гусь с яблоками. А то нам вдвоём с Виталиком целого гуся не съесть.

Вечером я разложила «якоря» на прикроватной тумбе: плеер, «договор с симптомом», блокнот. Включила запись голоса Германа.

Маме я написала: «Я у бабушки. Позвоню завтра».

В ответ: «Люблю. Не пропадай».

Папа: «Позвони, когда соберёшься с силами. Любим тебя».

От Вити несколько сообщений:

«Малибу, ты где?».

«У тебя что‑то случилось?».

«Лен, я волнуюсь. Куда ты пропала?».

«Ты в безопасности?».

Ответила, что я в безопасности, и попросила не волноваться.

На следующий день мы с бабушкой пошли к морю.

Январская Балтика — густая и серая, как жидкий свинец. Мы шли вдоль берега. Ветер гнал волны и дышал в лицо солью.

Я залезла на буну и смотрела за горизонт. Небо плавно перетекало в море, и если бы не далёкие корабли, глазу не разглядеть линии. Бабушка молчала и наблюдала за мной. А потом сказала:

— Твой дед говорил: «Море всегда рядом, даже когда его не видно». Думай об этом.

— Хорошо, — ответила я.

Мы пошли дальше. Ветер бил в лицо, песок проминался под ногами, и я ловила себя на том, что дышу ровно. И нет стекла.

Днём, пока не начало темнеть, я вышла в сад. Бабушкино волшебное царство — даже голое и серое. Ветки, обмотанные прошлогодней бечёвкой, молча ждали весны. Я шла по знакомым тропинкам и вспоминала, как летом здесь пахнет смородиной и тёплой землёй, как Виталик в детстве упал в грядку с клубникой, а я смеялась до икоты. Даже сейчас, среди зимней серости, сад словно напоминал: всё это временно. Наступит весна, и всё оживёт. Именно здесь я верила: внутри меня тоже растает зима.

Я зашла за сарай и нашла наше секретное место.

В детстве Ксюша, Виталик и я делали секретики: вырывали в земле ямку и складывали в неё маленькие сокровища — красивые камешки, цветы, ракушки, блестяшки. Получались очаровательные композиции. Мы накрывали их стеклом и закапывали.

Несколько лет назад я откопала одну чудом сохранившуюся. Под бутылочно‑голубым стеклом — блестящий фантик, какие‑то бусинки и ржавое нечто. Я расчистила «окошко» и снова разглядывала богатства под стеклом. Маленькая стрела — прямиком в душу. Я видела себя — счастливую, непоседливую девочку за этим стеклом. И не могла не вспомнить своё нынешнее «за стеклом».